Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Category:

Воспоминания о старом Павловске Н. Н. Калитиной. Часть 8

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Сколько времени продолжался наш путь до Свердловска - неделю, две? Мне он показался бесконечным. Состав подгоняли к городам и населенным пунктам, где нас кормили, ночью. Боялись эпидемии, контактов со здоровыми людьми. Поезд шёл медленно, часто и неожиданно останавливался и также неожиданно трогался. Во время стоянок люди выходили по нужде, которую справляли тут же. С одним из наших попутчиков во время такой остановки случилась беда. Он находился вне вагона, когда поезд дернулся и пошёл. Человек попытался бежать, ему протянули сквозь незакрытую дверь руки. Но то ли эти руки были слишком слабы, то ли как-то неудачно подтягивался человек... Он сорвался. По-моему поезд шёл тогда через Волхов по мосту. Несчастный рухнул вниз.
Проблема еды, насыщения была для всех ехавших в поезде самой главной. К походам за едой готовились, перебирали «тару», сетки и сумки, в которых эта тара размещалась. У нас были чайник и кастрюля. В чайник наливали суп, в кастрюлю клали второе, в отдельной сетке я носила хлеб. Именно я ночами или поздними вечерами ходила за едой. Было совсем не страшно: по тропинкам тянулась цепочка людей. Но даже если не было никого около (случалось и такое), путь был хорошо заметен. Он вёл к зданию, где кормили ленинградцев. Кормили хорошо, я как несовершеннолетняя даже несколько раз получала шоколадку. Расскажу о случившемся со мной однажды во время такого «похода». Я возвращалась с полными сумками к нашему эшелону, но путь мне неожиданно преградил состав, появившийся во время моего отсутствиями. Он не двигался. Не долго думая, я полезла под вагон. И вот, когда я на четвереньках со своей поклажей в руках уже собиралась вылезти на волю, я почувствовала, что кто-то тянет меня обратно. В мои сумки вцепился парень в чёрной шинели. Это был ремесленник. Надо сказать, что ремесленники, не столько живые, сколько их тела, нам встречались постоянно. Они, как и мы, так же эвакуировались по льду Ладожского озера, но, истощённые, обессиленные, лишённые поддержки семьи, они часто не добирались до места назначения. Снятые с поездов тела не сразу убирали, и они, скованные морозом, часто попадались на глаза во время остановок. Напавший на меня парень тянул изо всех сил, суп вылился, буханка отлетела в сторону, а тут ещё поезд дёрнулся. Я рванула на себя сумку с оставшимися продуктами и... вылезла из-под вагона. Парень остался по другую сторону пути. Подёргавшись несколько раз, поезд медленно набирал скорость. Эпизод был исчерпан.
В Свердловске, куда мы, наконец, добрались, нас разместили в здании Гидрометеоуправления, кажется, на улице Малышева. Освободили ряд помещений, настелили деревянные нары, где и расположились вновь прибывшие. В Свердловск приехал из Москвы Евгений Константинович Фёдоров, о котором я упоминала ранее.


Евгений Константинович Федоров

Был ли Евгений Константинович в это время начальником Гидрометеослужбы или на эту должность он заступил позднее, я не знаю. Но он уже был большим начальником. Е. К. Фёдоров встретился с моими родителями. То ли он сам захотел их повидать, то ли мама пошла к нему с просьбой оказать содействие в восстановлении папиных документов (паспорта, дипломов, и всякого рода свидетельства), которые папа где-то потерял по пути. После этой встречи мама неоднократно вспоминала сказанную потрясённым Евгением Константиновичем фразу: «Весь ужас ленинградской блокады я до конца понял, взглянув на Николая Николаевича!». Ведь павловский Женя Фёдоров хорошо помнил довоенного Калитина, полного жизнелюбия, румяного, деятельного. Тут же перед ним был больной, исхудавший старик.
Не могу не вспомнить, поскольку я заговорила о состоянии моего папы о происшедшем у нас с ним однажды разговоре. Мы с отцом шли по улице Малышева и переходили через реку Исеть. Вдруг папа остановился. Помедлив, он сказал: «Знаешь, я, наверное, уже никогда не смогу работать головой. Но я не буду вам в тягость, я буду заниматься физическим трудом, могу быть сторожем. А, может быть... » - папа посмотрел вниз на Исеть и не стал продолжать. Меня тогда потрясли эти слова, я не могу вспоминать без содрогания о них и сейчас. До какого же состояния мог дойти человек, учёный с мировым именем, чтобы вот так беспощадно подписать себе приговор!
Тем временем обсерваторское начальство занялось проблемой нашего расселения. Я думаю, что, решая судьбу моего отца, оно приняло тогда единственно правильное решение: отправить Н. Н. Калитина с семьей в Косулино, а конкретнее - в Высокую Дубраву, где размещалась загородная база свердловской обсерватории.



Обсерватория Высокая Дубрава в поселке Верхнее Дуброво

Именно здесь, в привычной обстановке, на лоне природы отец мог хотя бы частично восстановить свои душевные силы. В Высокой Дубраве нам отвели комнату на втором этаже бревенчатого дома, потеснив живущую там семью Лилеевых. Окно комнаты выходило прямо в лес, а неподалёку от дома за колодцем размещались служебные постройки и метеоплощадка. Первое время папа не отпускал меня буквально ни на минуту. Но вот прошла неделя, другая, и я заметила, что папа стал спокойнее. Он уже не искал по ночам припрятанный мною хлеб, стал интересоваться проводимыми в обсерватории наблюдениями и т. д. Я поняла, что могу его оставлять, и несколько раз отправлялась по окрестным деревням в поисках картошки. Сначала собрав для обмена кое-какие вещи, я пошла в деревню Косулино, однако быстро поняла, что туда ходить не следует. Деревня эта, а точнее посёлок, лежала на железной дороге, там были свои эвакуированные, да и добраться туда из Свердловска было не так уж сложно. Короче, картошки я там не нашла. Тогда я направила свои стопы в противоположную сторону. За Высокой Дубравой, за лесом проходил, да, наверное, проходит и сейчас, тракт. Если пойти направо, то после небольшого поселения (Расстанья, кажется), где, кстати, жили Берёзкины, появится деревня Поварня. Вот здесь-то я и обменяла на картошку свои часы и принесённые маминым братом шторы и ещё что-то. Мамины братья: Василий, Григорий и Евгений работали во время войны на оборонных заводах и сутками не выходили из цехов. И всё же однажды один из них - Григорий - появился у нас. Он привёз упомянутые шторы, ещё какие-то вещи для обмена.

Целый месяц, а, может быть, и более мы жили в Косулино без мамы. В тяжёлом состоянии её вскоре после нашего прибытия в Свердловск увезли в больницу. В приёмном покое маму взвесили - оказалось мама потеряла за несколько месяцев блокады сорок килограммов! Вместо довоенных восьмидесяти мама весила теперь сорок. Маму поставили на ноги, и не прошло и нескольких дней после появления мамы в Косулино, как она, присмотревшись к нашему с папой житью-бытию, решила внести в это бытие коррективы. Однажды она уехала в Свердловск и вернулась оттуда с кипой бумаг и книг. Разложив их на столе, она подозвала меня. «Я была в заочной школе и привезла тебе задания за девятый класс, - уверенно сказала мама. - Хозяйством теперь буду заниматься я, а ты быстренько получай зачёты, чтобы пойти осенью в десятый класс». Не скрою, что я была обескуражена: уж очень рьяно я занималась хозяйственными делами, и мои успехи на этом поприще несколько вскружили мне голову. Но делать нечего, я была с детства приучена к послушанию и нехотя засела за книги. Конечно, за прошедшие со времени прекращения занятий в школе месяцы, я отвыкла учиться, но довольно быстро вошла в необходимый ритм и к осени была готова пойти в десятый класс.
Косулинская школа находилась далеко. Надо было спуститься с холма, где находилась Высокая Дубрава, перейти по мосткам широкий ручей, потом перейти железную дорогу, свернуть налево и, пройдя фактически через весь посёлок, выйти к школе. Это было деревянное здание с просторными классами. Учителя, очевидно, также были неплохие, хотя я их плохо помню, кроме Ольги Аркадьевны, учительницы физики. Она приехала из Киева, много и интересно рассказывала про свой город, любила общаться со школьниками. Десятый класс был небольшим и пёстрым по своему составу. Костяк составляли местные девочки, среди них безусловным лидером была первая косулинская красавица Вера Суховских. Были ленинградки: Кира Орлова, Надя Тарасова. Ближе других мне была Дина Сухова, откуда-то тоже приехавшая в Косулино. Мальчиков было всего несколько, да и те, проучившись недолго, были призваны в армию. Остался один Ростик Берёзкин, у которого от рождения было плохо с глазами. Учебный год прошёл в повседневных трудах и длинных разговорах и мечтаниях о будущем.
Домашний быт устоялся. Продовольственных проблем я больше не касалась, но зато активно помогала отцу в разного рода хозяйственных заготовках. Так, папа сам заготовлял дрова. Он уходил в лес и возвращался с небольшим берёзовым стволом, положив его на плечо. По мере того как физические силы папы восстанавливались, стволики становились толще. Мы вдвоём распиливали их на сооружённых папой козлах. Меня и тогда, и теперь поражают проявившиеся в период эвакуации рукотворные способности папы. Мы вместе копали целину под огород. Папа в одиночку вырыл яму для хранения картошки. Он где-то достал металлическую «ногу» на деревянной палке и подшивал нам всем валенки. Папа стал понемногу втягиваться и в научную работу, и я заставала его несколько раз читающим и пишущим.
Что касается мамы, то она также пошла на работу благо её институт - Институт земного магнетизма - находился здесь же в Высокой Дубраве. Его директором по-прежнему был наш павловский сосед - Николай Васильевич Пушков. Коллектив института принял маму с распростертыми объятиями, и она пользовалась среди своих сослуживцев большой любовью и уважением...
В 1943 году я окончила школу и подала документы в Уральский государственный университет. Школьный аттестат обеспечивал мне поступление на историко-филологический факультет без экзаменов. Осенью я переехала из Косулино на постоянное жительство в Свердловск...



Уральский университет в годы войны испытывал трудности с помещением. Какие-то лекции, в частности лекции по общему языкознанию, проходили, например, в здании сельскохозяйственного института. Этот курс вёл Павел Акимович Вовчок, вёл увлекательно и интересно. Через некоторое время мы узнали, что наш преподаватель закончил Ленинградский университет и являл собой, если можно так сказать, «характерный пример» ленинградской лингвистической школы.
И ещё мне запомнились семинары по марксизму-ленинизму, которые проводил совсем молодой преподаватель Леня Коган. Собственно даже не сами семинары, а тот импульс, который они давали. Так, когда мы проходили «источники марксизма», Лёня Коган так увлекательно рассказал о немецкой классической философии, что захотелось как-то подробнее разобраться в этой проблеме. Я ходила в библиотеку на улицу Белинского, отыскивала русские переводы Канта или Гегеля и увлечённо, хотя и не без трудностей штудировала их. После первого курса я больше никогда не встречалась с Лёней Коганом, но знаю, что он стал в дальнейшем крупным специалистом то ли по эстетике, то ли по этике...
Шло время, вести с фронтов войны становились всё более радостными. Была окончательно снята блокада Ленинграда, освобождены его пригороды. Наша армия стремительно двигалась на Запад. Всё чаще люди говорили о возвращении в родные Пенаты. Обсерваторские «гонцы» побывали в Ленинграде, выяснили тамошнюю ситуацию. В августе 1944 года обсерваторский эшелон (несколько вагонов в составе большого поезда) двинулся в обратный путь. Этот путь назад был совсем другим, хотя размещались мы также в теплушках. Но у всех было приподнятое настроение. К тому же стояло лето, мы видели на станциях приветливые лица местных жителей («Ленинградцев везут, выжили!»), а вокруг простирались поля в цвету и леса.
Урал остался позади. Поначалу мне казалось, что косулинская, в общем-то нелёгкая полоса нашей жизни канет в лету, уйдёт в прошлое. Но этого не произошло. В душе прочно укоренилось чувство благодарности Уралу, который вернул нас к жизни...
Конечной станцией нашего поезда был не сам Ленинград, а его пригород - Ржевка. Отсюда обсерваторцев переправили на автобусах в новую загородную базу в деревню Сельцы, где отныне должны были возрождаться обсерваторские институты. С Павловском было покончено: он был настолько разрушен, что о восстановлении не могло быть и речи. В Павловске всё надо было начинать заново, а в Сельцах (в 1949 году в связи со столетием обсерватории Сельцы были переименованы в Воейково по имени известного климатолога, географа и путешественника) были двухэтажные дома, клуб, баня, оставшиеся от воинской части. Нас поместили на втором этаже каменного дома. Одна из комнат предназначалась для жилья, вторая, смежная, временно была отдана под актинометрическую лабораторию. Начался воейковско-ленинградский период в жизни моих родителей. Я же в основном жила в городе, где продолжала свои университетские занятия. Но прежде чем поведать о них, мне необходимо окончательно распрощаться с Павловском. Как-то вскоре после нашего возвращения меня подозвал к себе отец. Он держал в руках выписанный на его имя пропуск в Павловск (там была ещё закрытая зона). «Поезжай вместо меня, - сказал он. - Будет обсерваторская машина. Я договорился с начальством». Папа помолчал и добавил: «Я не могу». Я с радостью согласилась. И вот я в Павловске. Как правильно поступил папа, отказавшись от этой поездки! Для него Павловск фактически означал всю его прошлую жизнь: детство, гимназия, студенческие годы, первые обсерваторские наблюдения, первые научные статьи и главное дело его жизни Дворец солнца. В Павловск отец возвращался после южных и северных экспедиций, после зарубежных командировок. Здесь, в Павловске, нашли свой последний приют его родители. Здесь папа встретил маму и создал семью. Может быть, если бы папа был моложе, если бы он не пережил блокадную трагедию, он нашёл бы в себе силы ещё раз встретиться с Павловском. Теперь у него этих сил не было. Итак, Павловск, конец августа 1944 года. Обсерваторские земли. На груде мусора лежит верхний «куб» папиного института. Он наклонился набок, словно бы отправляясь в свой последний путь - к битому кирпичу и обломкам стен. Напротив, через шоссе за кругом лежит искорёженная металлическая башня от главного здания магнитно-метеорологической обсерватории. Вокруг битый красный кирпич, кое-где куски стен. Деревянных построек вообще нет, нет и нашего Белого дома. Я подошла к фундаменту нашего балкона, присела и огляделась. Где-то в разросшихся кустах остов кровати, ещё какие-то металлические предметы, среди которых я опознала наш изрядно проржавевший чайник. Это было, пожалуй, всё... Хотя нет, ибо в садах вокруг несуществующего Белого дома цвели цветы, цвели наперекор войне и разрушению. Это были не те редкие и капризные цветы, которые лелеяли и ублажали наши павловские садоводы. Это были закалённые выносливые многолетники - золотые шары рутбекий, какие-то неприхотливые лилии, шиповник. Меня окликнули. Подавленные, молча ехали мы обратно...
С тех пор я много раз бывала в Павловске и, пройдя через парк, шла к несуществующей обсерватории. Я привозила сюда своих друзей, приобщая их к своей «земле обетованной». А время шло, поездки, особенно посещения разрушенных Пенатов, становились всё более редкими. Часто я ограничивалась парком и дворцом, их постепенно восстанавливали, что-то подправляли, пристраивали, реставрировали. Обсерваторская же земля была мертва. Кто-то косил на ней траву, кто-то искал в руинах уцелевшие кирпичи - рядом возрождались деревни, и кирпич был нужен.
Сразу же после возвращения я пошла в университет.

Послесловие дочери

Tags: Воспоминания о старом Павловске, Ленинград, Музей истории города Павловска, Николай Николаевич Калитин, Нина Николаевна Калитина, Павловск, Свердловск
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments