Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Categories:

Воспоминания о старом Павловске Н. Н. Калитиной. Часть 7

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6


Из внешних событий блокадных осени и зимы, оставивших наибольший след в моей памяти, назову следующие. Пожар бадаевских продовольственных складов. Они находились довольно далеко от нас, и я видела лишь застилающий небо чёрный дым.


Горят Бадаевские склады. Источник

Я поймала себя на мысли, что это красиво, особенно когда к чёрно-серым клубам примешивались красноватые отсветы. Подумала и ужаснулась себе. Позднее, в самые страшные месяцы, люди говорили, что не было бы такого голода, если бы не сгорели от немецких бомб бадаевские склады. Гораздо памятнее мне другое событие, произошедшее в непосредственной близости от нашего дома. Это было падение в Таврический сад сбитого нашим лётчиком фашистского самолета. На следующий день я ходила в сад на него посмотреть.




Хотелось верить, что это предвестие нового этапа войны и отныне наши лётчики будут господствовать в небе над Ленинградом. Но этого не произошло.
Особенно запомнились мне два страшных эпизода, связанных с бомбардировками. Надо сказать, что наш район был весьма привлекательным объектом для бомбардировок. Здесь находился Смольный, городская водопроводная станция, большие госпиталя. Ещё в сентябре (кажется, в сентябре) я была свидетельницей пожара в здании на углу Суворовского и улицы Красной конницы. До войны в этом доме находился какой-то институт или академия. Теперь его преобразовали в госпиталь. Огромная серая каменная коробка горела изнутри. Выходов было мало. Те, кто находился в нижнем этаже и мог передвигаться, ещё как-то выбирались на улицу. Остальные же, в том числе и медицинский персонал, оказались в плену огня. Как сейчас вижу фигуру забинтованного человека, стоящего в амбразуре окна, к которому подступало пламя. Спасся ли он? Не думаю. Второй эпизод связан напрямую с нашим домом. Шла очередная бомбежка, особенно сильная в канун ноябрьских праздников. Мы с мамой и няней сидели в бомбоубежище, наспех оборудованном в подвале нашего дома (папы почему-то не было). Вдруг раздался страшный грохот, нас качнуло, но дом устоял. Когда тревога была отменена и мы вышли из подъезда, то прямо перед собой увидели большую воронку. На дне её была неразорвавшаяся бомба. Эта бомба оставалась, по-моему, перед нашим подъездом чуть ли не восемнадцать суток. Приезжали сапёры, ещё кто-то, все пытались её обезвредить. Но уезжали ни с чем: тикающий непонятный механизм не поддавался их усилиям. Нас переселили в южный корпус (наш дом считался северным корпусом, южный находился на значительном расстоянии). И вот однажды днем, когда не было никаких бомбёжек, я услышала взрыв. Спешно выбравшись на улицу, я увидела вместо своего дома огромное тёмное облако. Ошалело вглядываясь в него, я заметила как постепенно сквозь дым вырисовываются очертания здания. Дом стоял, хотя и лишился многих оконных рам, дверей и, конечно, стёкол. Спасло его то, что бомба находилась в подвешенном состоянии (в буквальном смысле этого слова - были сделаны деревянные конструкции, к которым бомба была прикреплена). Я побежала (тогда я ещё могла бегать!) по Калужскому переулку и, к величайшему своему изумлению, увидела поднимающегося с земли и стряхивающего с себя мусор папу. Дело в том, что мы, как это не звучит нелепо, как-то к этой бомбе привыкли и по разным делам ходили в свою квартиру. Вот и папа в очередной раз шёл домой и по пути был застигнут взрывом.
События, о которых я только что рассказала, происходили ещё тогда, когда в свои права не вступил голод. Потом внешне стало спокойнее. Смерть подстерегала людей с другой стороны. Вот я написала слово «смерть» и задумалась о том, как я относилась в ней в ту пору. В раннем детстве я боялась смерти. Однажды в Павловске, когда какая-то похоронная процессия проходила мимо обсерватории, я испугалась, прибежала домой и заплакала. Судьба в предвоенные годы миловала близких мне людей, и в нашей семье не было потерь. Теперь в осаждённом Ленинграде смерть стояла рядом, но воспринималась как-то спокойно, я бы даже сказала, буднично. Вот я собираюсь выйти из своего дома (после взрыва мы вернулись в северный корпус), что-то мешает мне открыть дверь. Я налегаю на дверь плечом и пролезаю в образовавшуюся щель. Закутанное в одеяло и перевязанное верёвкой, слегка припорошенное снегом лежит тело. Я отодвигаю его ногой, переступаю через него и иду дальше. В душе нет ни страха, ни сострадания. Сколько таких завёрнутых в одеяла, простыни, скатерти тел лежало в ту лютую зиму на наших улицах! Кто-то живой хотел их предать земле или хотя бы довезти на санках, или листе фанеры до укромного места, но не смог, бросил, а нередко и сам падал рядом. О смерти не говорили, не плакали. Вообще в блокадную зиму как-то удивительно мало говорили, словно сберегая силы.
Вспоминая то далёкое уже время, я с некоторым удивлением спрашиваю себя - почему ни я, ни мои родители ни разу не подумали о том, что город может просто вымереть, что он может быть сдан неприятелю. Помню, когда я ещё довольно бодро перемещалась по улицам, я встретила около старой школы свою учительницу музыки. Она очень похудела, лицо было серое, глаза потухшие. Она что-то спросила у меня, а потом сказала: «Может быть, будет лучше, если немцы войдут, может быть, мы тогда выживем?». Я потому запомнила эту фразу, что она поразила меня. Неужели такое может случиться? Невозможно!
В послевоенные годы я много читала про ленинградскую блокаду, видела фотографии, кинофильмы. Среди прочитанного и увиденного, во всяком случае, в материалах, появившихся за последние десять-пятнадцать лет, упоминались случаи неблаговидного поведения людей в период блокады. Были сытые, и очень сытые, и наживавшиеся на чужой беде, были и предатели - ведь кто-то же пускал наводящие ракеты во время бомбардировок (с крыши нашего дома - у нас был солярий - такие ракеты были иногда видны).
Но я сама ни разу не сталкивалась с неблаговидными людскими поступками. Наоборот, ленинградцы проявляли удивительные душевные качества. Расскажу об одном случае, который в ту пору не произвёл на меня особого впечатления, а сейчас по прошествии многих лет видится мне как акт человеческого благородства. На углу Калужского переулка и Кирочной в ту пору была булочная, в которую мы ходили за хлебом.



Очередь за хлебом

И вот как-то раз, стоя в этой булочной в очереди, я потеряла сознание. Когда я очнулась, первой мыслью, конечно, была мысль о карточках. Со мной были карточки всей семьи. Нет необходимости объяснять, что означала их потеря! Надо мной склонилась какая-то женщина и первое, что она сказала: «Не волнуйся, вот твои карточки». Она помогла мне встать и ушла - свои блокадные граммы она уже получила.

То ли в конце февраля, то ли в начале марта мама сказала, что сотрудники обсерватории будут эвакуироваться на Урал. Решили ехать и мы. Обставлено это было следующим образом. Запряженная в сани лошадка (да-да, живая лошадь!), заехав за папой в «Асторию» (отец уже почти не мог ходить), подъехала к нашему дому. На сани погрузили несколько чемоданов и пузатый портплед. Вещи ехали вместе с папой. Мы с мамой шли сзади, время от времени кто-то из нас пристраивался на сани. Няни с нами не было. До сих пор меня терзает мысль, почему няня не поехала? Не захотела? Не смогла? Когда мы были уже на Урале и наладилась какая-то связь с Ленинградом, я узнала, что няня умерла. Я без конца упрекала и упрекаю себя - ведь я абсолютно не прореагировала на то, что няня остаётся в осаждённом городе. Сознание невосполнимой потери появилось у меня далеко не сразу. В память о няне я решила свою дочь, если она когда-нибудь появится, назвать Татьяной.
Наша лошадка двигалась по улице Воинова, затем по набережной Робеспьера. Это было совсем заснеженное, запущенное место. То тут, то там чернели «погребальные свёртки». Наш кортеж то ли по Литейному мосту, то ли по невскому льду переправился на противоположный берег. На Финляндском вокзале отъезжающих ждал дачный поезд, который довёз нас до Борисовой Гривы, расположенной неподалеку от Ладожского озера. Отсюда нам предстояло двигаться на восток по льду. Папу и меня с мамой вместе с другими семьями (в частности, с нами ехала семья Берёзкиных) посадили в небольшой автобус. Вещи не взяли, сказали, что подвезут на грузовике.


На Дороге жизни

Нашему эшелону повезло: бомбёжек и обстрелов не было в то время, когда мы пересекали озеро. Мы благополучно добрались до Жихарева на другом берегу Ладоги. Поместили нас в деревянном бараке. Кто был рядом с нами - не помню. Зато хорошо помню папу - он был необычайно, я бы даже сказала, неестественно оживлён. Без конца он твердил фразу: «Если бы с нами были наши чемоданы, мы бы их разложили на полу и на них положили бы Богдановича». Богданович - это была фамилия сотрудника обсерватории, к которому, очевидно, особенно был расположен отец. Я вышла на улицу и у кого-то из руководителей спросила, где могут быть наши вещи. Вопрос был неуместен - начальство было занято размещением людей. Я побрела по какой-то дороге, всё время оглядываясь, чтобы не потерять из вида наш барак. Шёл снег, по сторонам от дороги тянулись две занесённые канавы. В одной них я рассмотрела странный бугор, я отряхнула снег и, к величайшему изумлению, увидела пузатый бок нашего портпледа. Разбрасывая снег, я обнаружила все наши чемоданы вплоть до самого маленького. Я до сих пор считаю эту находку каким-то чудом. Ночь, снег, лишённые какой-либо мебели комнаты, набитые людьми... Волоча самый небольшой чемодан, я добралась до «своего» барака. Кто-то на санках помог перевезти вещи в дом. Папа все продолжал беспокоиться о Богдановиче. Наконец, поставили чемоданы друг за другом и положили на них Богдановича. Но вскоре его унесли. Не доезжая до Урала, он скончался. Дальше мы ехали поездом, в теплушках, в которых были сделаны нары, в два этажа. В центре вагона была печурка, около которой разместились несколько женщин с маленькими детьми. Среди них была и Евгения Семеновна Селезнёва, жена начальника нашего эшелона Бориса Викторовича Кирюхина. Она совсем недавно родила двойню, каким-то чудом родители спасли младенцев в блокаду и вот теперь везли их на большую землю. Наше место было на первом ярусе в углу.

Окончание следует

Tags: Великая Отечественная война, Воспоминания о старом Павловске, Дорога жизни, Ленинград, Николай Николаевич Калитин, Нина Николаевна Калитина, блокада
Subscribe

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments