Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Categories:

Воспоминания о старом Павловске Н. Н. Калитиной. Часть 6

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5

Школа, в которой я училась в Ленинграде, не оставила у меня каких-то ярких воспоминаний (до войны я окончила 8 классов). Школа как школа, учителя как учителя!


Нина Калитина-пионерка. Из архива Т. К. Михалковой

Из всех я запомнила хорошо лишь Анастасию Парамоновну, преподававшую математику. Предмет этот не принадлежал к числу любимых, а вот учительницу, маленькую, рыжую, некрасивую, я почему-то запомнила. Напротив, учителей литературы, истории, предметов мною любимых, я совершенно забыла. Что касается учеников нашего класса, то моей школьной подругой была Лена Зыкова, очень тихая, аккуратная девочка. В ней всегда можно было найти внимательную слушательницу и «хранительницу» чужих тайн. Леночка, как и многие из нашего класса, умерла от голода в блокадном Ленинграде. Ушли из жизни и почти все мальчики - и голод, и фронт. Но я забежала вперёд...
22 июня 1941 года. Война! Эту страшную новость мы с Олей Белобровой узнали, когда вернулись после небольшой прогулки в Обсерваторию. Как война? Неужели война? Как далека я была в ту пору от реального представления о происходящем! Побежали к Белому дому. Оля поднялась к себе на второй этаж; я вошла в открытую балконную дверь к себе. В квартире было довольно многолюдно: гостила моя уральская бабушка, и родственники собирались у нас. Было воскресенье, и папа был дома. Я побежала к нему и спросила, что же теперь будет? Как сейчас слышу папин ответ: «Думаю, что побряцают оружием и успокоятся». Почему отец так сказал - то ли он действительно верил в возможность такого поворота событий, то ли хотел меня успокоить... Обед прошел сумбурно, после него ленинградские родственники уехали, а павловская жизнь, казалось, покатилась всё по той же накатанной колее. Но это только казалось. Через некоторое время уехала в Воткинск бабушка, забрав с собой мою младшую двоюродную сестру Наташу. Очевидно, родители обсуждали и возможность моего отъезда, потому что, проводив бабушку, мама сказала мне: «Мы с папой решили с тобой не расставаться». Уехала Оля Белоброва вместе с эвакуирующимся Военно-морским училищем имени М. В. Фрунзе, где преподавал её отец - Андрей Павлович Белобров. Уезжали многие знакомые, но в нашей семье почему-то жила уверенность, что покидать насиженные места не надо, что отступление нашей армии дело временное, что, быть может, это какой-то маневр, чтобы заманить противника ради последующего контрнаступления. Иллюзии эти держались даже тогда, когда горизонт за Ижорой стал по ночам окрашиваться в розовый цвет и в отдалении, подобно раскатам грома от приближающейся грозы, зазвучала канонада. Всё думалось, что ведь Ленинград так близко, совсем рядом, не могут же немцев подпустить к великому городу! Но для меня эти надежды рухнули в одночасье, когда я вместе с обсерваторскими женщинами стояла у ворот, а по шоссе Революции мимо нас тянулись повозки с ранеными. Женщины стояли молча в характерных для русских баб горестных позах: одна рука, согнутая в локте, лежит на животе, вторая, опирающаяся на неё, поднесена к лицу, к подбородку. В этих позах мне неизменно виделись и долготерпение, и смирение, и тоска. Повозки с ранеными везли уставшие лошади. Увидев паренька, который не лежал, а сидел и смотрел по сторонам (наверное, его ранение было не очень тяжёлым), одна из женщин выкрикнула: «Как же так, сынок?». В ответ парень махнул рукой и отвернулся.
Покидали мы Павловск в спешке. Говорили, что от вокзала уходят последние поезда. Всё тот же Иван Николаевич Маслов подал лошадь. Прихватив с собой несколько чемоданов, мы (папа, мама, няня и я) с трудом разместились в обсерваторской повозке, которая довезла нас до вокзала. Затем поезд, ленинградская квартира на Тверской. Больше уже я своего довоенного любимого Павловска не увидела. Папа ещё раз съездил на обсерваторской машине в Павловск. Когда он вернулся, мама спросила его про квартиру, поинтересовалась, не захватил ли он что-нибудь. Папа ответил: «Я прибрал ложки в буфет, а привёз два прибора из института». И папа достал эти приборы из портфеля.
Я много раз во время блокадной зимы вспоминала нашу павловскую квартиру и прежде всего те запасы, которые там имелись: банки со сваренным вареньем, овощи с огорода и особенно рыжую курицу, которую няня не смогла поймать в предотъездной спешке. Эта непойманная курица превратилась для меня в какое-то наваждение. Лёжа на кровати в холодную и голодную блокадную зиму, я всё время вспоминала эту курицу, представляла себе, что можно из неё приготовить и как это кушанье можно будет есть маленькими кусочками, подолгу оставляя их во рту.
Мы приехали в Ленинград к себе домой в обжитую квартиру. А сколько людей, жителей пригородов вообще не имели крова над головой! Их расселяли по пустующим квартирам, общественным зданиям. Моя школа, например, была отдана в их распоряжение и, когда мы, старшеклассники, пришли осведомиться, будут ли занятия и когда они начнутся, нам ответили, что для начала неплохо было бы принести что-либо из дома для беженцев. И мы несли: посуду, одежду, одеяла, словом, кто что мог. У нас на Тверской несколько дней ютилась семья Быловых, пока они не перебрались в пустующую комнату родственников Ю. Д. Янишевского где-то в районе Загородного проспекта. Я была в этой тёмной холодной комнате в декабре 1941 года после смерти главы семьи Михаила Владимировича. Измождённая Антонина Ивановна и четверо детей. Всем им за исключением одной девочки - Сашеньки - суждено было вскоре уйти из жизни...
Мы жили в блокадную зиму не в своей квартире, которая находилась на шестом этаже, а на первом этаже в квартире, принадлежавшей сестрам Дерновым: Елене Александровне и Варваре Александровне. Очевидно, перед их эвакуацией папа как-то договорился с Еленой Александровной, врачом, которую он давно знал, о возможности такого варианта. Это перемещение экономило наши силы - ведь преодолеть довольно крутую лестницу, ведущую на последний этаж, у всех, кроме меня, уже практически не было возможности. На первый этаж мы ещё могли занести ведро с водой (водопровод не работал), притащить несколько распиленных на мелкие части брёвен от разобранного соседнего деревянного дома. Квартира Дерновых была точно такой же, как наша. Мы занимали практически два помещения: кухню и примыкающую к ней маленькую комнату. В кухне была плита, а в комнате папа установил буржуйку, труба от которой была выведена в окно. Около этой буржуйки согревались, на ней варили еду, когда было что варить. Помимо продуктов, получаемых по карточкам (в самые страшные зимние месяцы понятие «продукты», как известно, было сведено к небольшому кусочку сырого хлеба), в нашем блокадном рационе была ещё дуранда (спрессованные жмыхи) и столярный клей. Эти «дары» принёс нам кто-то из папиных учеников, и они очень выручали нас. Новый 1942 год мы встречали с заливным из столярного клея и крохотным кусочком подсушенного хлеба.
Родители мои и няня сдавали на глазах. Крепче других была я, прежде всего потому, что, как я думаю теперь, родители «подкармливали» меня, пока была возможность. Однажды папа сказал, что ему предложили эвакуироваться на самолёте, но семью не брали, и он отказался. Вместе с тем было совершенно ясно, что без какой-либо поддержки папа долго не протянет. В ноябре и начале декабря отец ещё ходил и даже навещал других. Так, вместе с папой мы навещали папину сестру Валентину Николаевну. Она жила на Владимирском проспекте неподалёку от Кузнечного рынка. Шли пешком, поднялись по знакомой лестнице. Открыла сама тётя Валя, которая произвела на меня удручающее впечатление. Она без умолку говорила, уверяла нас, что соседи всё время переставляют в её комнате вещи и в доказательство раскладывала на столе ложки, которые якобы в её отсутствие кто-то меняет местами. Вид у тёти Вали был запущенный, она всего боялась. Мы узнали, что супруг давно покинул её, даже не предложив ей вместе с ним отправиться в эвакуацию. Обратно мы молча шли пешком. Вскоре тётя Валя умерла. В декабре папа ещё ходил на похороны М. В. Былова. Сотрудники, в том числе и отец, сами рыли ему могилу на Волковом кладбище. Вернувшись домой, папа произнёс поразившую меня фразу: «Как плохо быть таким длинным!». Дело в том, что Михаил Владимирович был очень высоким и, очевидно, папа очень устал, работая лопатой.
К концу декабря папа уже почти не мог ходить и после Нового года его поместили в стационар для учёных (кажется, он так назывался). Стационар размещался в гостинице «Астория». Мама нашла в себе силы навестить папу и вернулась удручённая. Состояние папы не улучшилось, он почти не спал, тосковал по дому. Маму поразило тогда несоответствие гостиничной роскоши (белый мрамор, пурпурные бархатные шторы, ковры) и внешнего вида обитателей «Астории» - людей-теней.
Сама мама до поры до времени героически ходила через замерзшую Неву на Петроградскую сторону, где размещался Гидрометеорологический техникум, она преподавала физику. Затем в техникуме, как и в нашей школе, занятия прекратились. Мама некоторое время стала бывать в госпитале по соседству, помогала ухаживать за ранеными.
Я тоже несколько раз была в госпитале в конце Суворовского проспекта тогда, когда ещё шли школьные занятия. Мы приходили к раненым, читали стихи, старались их как-то развлечь.

Продолжение следует

Tags: Великая Отечественная война, Воспоминания о старом Павловске, Ленинград, Музей истории города Павловска, Нина Николаевна Калитина, Павловск, Слуцк, блокада
Subscribe

Posts from This Journal “Воспоминания о старом Павловске” Tag

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 1
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments