Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Category:

Воспоминания о старом Павловске Н. Н. Калитиной. Часть 4

Часть 1
Часть 2
Часть 3

Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что мой отец не был разносторонне образованным человеком. Как и все крупные специалисты, он всецело был предан своему делу, отнимавшему у него силы и время. Прогулки, спорт помогали быть в «форме». Но, конечно, и односторонней личностью он не был. Папа любил музыку, но любил по-домашнему. Он охотно слушал и мою учительницу музыки, и своих музицирующих коллег, и заезжих гостей. Его любимым композитором был Григ. Папа вообще любил Север, скандинавские страны. Ему нравилась северная природа, спокойное течение жизни, столь способствовавшие научной деятельности. Франция занимала особое место в ряду знакомых отцу стран. Он лучше всего из иностранных языков знал именно французский, ему нравился Париж. Надо сказать, что иностранные языки давались отцу с трудом. Написанные по-русски доклады и статьи ему обычно переводила Матильда Ивановна Спарро. Что касается докладов на заседаниях Международных комиссий, то папа читал их на французском языке. Причём на моей памяти в течение всех предвоенных лет папа постоянно занимался французским. Как это происходило, я хорошо помню. Учителем отца был некто Гарин (имя и отчество я забыла), бывший сенатор, живший в Павловске.


Николай Павлович Гарин (1861-после 1935). Весной 1935 года вместе с супругой Антониной Андреевной выслан в Уфу на 5 лет с обвинением в "махровом монархизме"

Советская власть за лояльное отношение к ней, не тронула его. Он так и жил в бывшем своем особняке, давая уроки и сдавая жилплощадь. А квартирантом Гарина была семья замечательного художника, иллюстратора детской книги Владимира Михайловича Конашевича.


Владимир Михайлович Конашевич (1888-1963)

Я иногда сопровождала папу (конечно же, мы ездили на велосипедах) и, пока он занимался, либо «паслась» у Конашевичей, любо гуляла по примыкающему к дому саду. Этот сад до сих пор стоит перед моими глазами. Это была полная противоположность нашему обсерваторскому саду. У нас росли и цвели цветы, чётко были обозначены «регулярная» и английская части, было светло и солнечно. Гаринский сад, если можно так сказать, был предоставлен самому себе. Он был тенист, обгоняя друг друга, тянулись к свету какие-то мощные зелёные стебли (сад был огорожен высоким каменным забором). Цветов почти не было - разве где-то в уголках таились белые ландыши и сиреневые фиалки. Здесь хорошо было мечтать и в то же время становилось как-то не по себе, если долго оставаться в этом запущенном месте. Сыро, полумрак, давящая тишина. Иное дело квартира Конашевичей! Здесь меня окружали герои известных с раннего детства книжки К. И. Чуковского «Мойдодыр» и «Тараканище», «Федора» и «Муха-Цокотуха», всех не перечесть.






Но особенно мне нравились выполненные чёрной китайской тушью зимние пейзажи Павловска - они сохраняли аромат непосредственного общения с натурой, удивительную свежесть. И как разнообразно выглядел снег на этих листах, то мягкий, тающий, то жёсткий, скованный морозом!







С семьей Конашевичей были у нас и другие, можно сказать, бытовые, иногда даже забавные контакты. Дочь Владимира Михайловича - Ольга была то ли аспиранткой отца, то ли просто работала какое-то время во Дворце солнца.


Ольга Конашевич

Предметом зависти, особенно со стороны моей мамы, были великолепные собаки Конашевичей - тёмно-рыжие ирландские сеттеры. Надо было видеть, с каким чувством собственного достоинства они прогуливались со своими хозяевами по Павловскому парку. И вот однажды у нас появился щенок от Конашевичей. Мама назвала его Люкс. Прожил он у нас, к сожалению, недолго, потому что вскоре заболел чумкой и пришлось с ним расстаться. Я почти никогда не видела свою маму плачущей, даже в очень тяжёлых ситуациях. Но в связи с гибелью Люкса мама не могла сдержать слёз. Она сидела подавленная, уткнувшись в подушку. А забавный эпизод, о котором я упомянула, связан с нашим общим с Конашевичами зубным врачом Елизаветой Васильевной Бунякиной. Приходя к Елизавете Васильевне на прием в её квартиру на улице Марата в Павловске, мы, естественно, с Конашевичами не встречались. Когда же уже после войны Елизавета Васильевна возобновила свою деятельность в Ленинграде, она нередко приглашала нас на приём в квартиру Конашевичей на Моховой улице. Эта ситуация объяснялась тем, что соседи коммунальной квартиры, где жила Е. В. Бунякина, возражали против посещения клиентов, а Владимир Михайлович «выручал» бедную Елизавету Васильевну. Когда, уже будучи студенткой, я приходила на Моховую, то чувствовала себя крайне неудобно и спешила уйти.

Если увлечение папы живописью в молодые и зрелые годы оставило заметный след (картины, альбомы, о которых шла речь), то о прочих его пристрастиях (литература, театр, например) мне судить трудно. На моей памяти папа предпочитал читать мемуары и путешествия, а в театрах вообще практически не бывал. Вкусы молодого человека и человека зрелых лет могут серьёзно меняться, а мой отец, каким я его вижу перед собой, был человеком, которому около пятидесяти (сначала чуть меньше, а затем и больше). Женился отец поздно, а я появилась на свет, когда ему было уже за сорок. Правда, для своих лет выглядел он молодо, хотя и был лысым. По этому поводу мама поведала мне о таком эпизоде. Когда мои родители решили пожениться, они, как было принято в старину, поехали на Урал к маминым родственникам за благословением. В Воткинске - родном городе невесты - их встретили мамина мама и бабушка. Последняя к старости ослепла. Будущие супруги встали, как водится, на колени и бабушка положила руку на голову жениха. Коснувшись гладкого черепа, она не удержалась и воскликнула: «Ой, он же лысый!». Папа не растерялся и парировал: «Лысый, но зато умный!».
Завершая эти несколько посвящённых папе страниц, хочу заметить, что мой отец придерживался, как мы бы теперь сказали, здорового образа жизни. Он предпочитал вегетарианскую еду, не курил, не выносил алкоголя. Могу с уверенностью сказать, что вид подвыпивших во время праздников родственников был ему неприятен. Конечно, он никому не делал замечаний, тем более не читал наставлений. Он просто уходил в свой кабинет. Эти качества, подчас не очень удобные при общении с другими людьми, были, я думаю, не всегда приятны маме. Но она умела не подавать вида, и мир и спокойствие в нашей семье не нарушались.
Мама, Глафира Никандровна Калитина, урождённая Русанова, приехала учиться в Петербург после окончания пермской гимназии. Её отец, Никандр Васильевич, работал на уральских заводах, сначала в Чермозе, а затем в Воткинске. В качестве кого, я не знаю, но думаю, что он был служащим. Семья Русановых, как и Калитиных, была большой: четыре брата и три сестры. Мне говорили в разное время мои дяди, мамины братья Николай и Евгений, что в их семье самой способной была мама. А они могли судить об этом по собственному опыту, особенно Николай, которому мама постоянно помогала во время учёбы. Блестяще окончив гимназию (у меня сохранился аттестат), Граничка (так домашние называли маму) поехала в столицу и поступила на Бестужевские курсы. Первая мировая война, за которой последовала революция, прервали занятия. Граничка уехала домой и заканчивала уже в 1920-е годы Петроградский университет. Что сохранилось в памяти из рассказов о студенческих годах моей мамы? Приехавшая из Перми студентка снимала комнату на Васильевском острове, где жила со своей подругой Ниной, в честь которой я была названа. Мама любила Васильевский остров, напоминавший ей дни молодости. Уже много позднее, в 1950-1960-е годы, когда университет стал проводить традиционные встречи бывших бестужевок, мама не только с величайшим воодушевлением посещала эти встречи, но и, приехав на Васильевский остров, где они проходили, любила прогуляться по знакомым кварталам. Студенческие годы были для мамы не только годами постижения основ физики и математики (она училась на физмате), но и временем расширения культурного кругозора. Мама рассказывала, как она с подругой бегала слушать знаменитых университетских профессоров, причём не только представителей естественных наук, но и гуманитариев. Недавняя провинциалка жадно осваивала столичные культурные ценности, выбрав для себя ту сферу, которая ей была особенно близка. Этой сферой был театр и прежде всего опера. Даже тогда, когда мама жила уже в Павловске, будучи замужней дамой и имея ребенка, она пользовалась малейшей возможностью, чтобы уехать в Ленинград и пойти в Мариинский театр. «Пиковую даму» с Печковским она, по её же словам, слушала около ста раз. Эта любовь к театру, к опере была, несомненно, заложена в студенческие годы. Однажды с группой сокурсников мама даже побывала у Шаляпина, прося его выступить перед молодёжью. Однако они почему-то получили отказ. Вернувшись в начале 1920-х годов в столицу, мама начала работать в павловской обсерватории, специализируясь по земному магнетизму. Я часто слышала от мамы имена тех учёных, которые оказали на неё наибольшее влияние: Марк Абрамович Аганин, Яков Давидович Тамаркин, Розе, Борис Иванович Извеков.


Слева направо Г. Н. Калитина, Н. Н. Калитин, Русанов (брат Калитиной) и геофизик Борис Иванович Извеков, Перед входом в белый дом в Павловске

Особенно в первой половине 1920-х годов мама, как и отец, были близки с Александром Александровичем Фридманом. У меня сохранилась фотография тех лет, где папа снят с Александром Александровичем на балконе воздухоплавательной школы, где последний преподавал. Что касается мамы, то она познакомилась с Фридманом во время его пребывания в Перми в начале 1920-х годов. Позднее, когда мои родители поженились, Александр Александрович, по-видимому, часто бывал в нашем доме в Павловске. Это подтверждает, в частности, сохранившаяся фотография, где мама сфотографирована с Александром Александровичем в нашем саду.


Г. Н. Калитина, А. А. Фридман и Я. Д. Тамаркин (стоит). Фото из архива Н. Н. Калитиной (Т. Михалковой)

В минуту откровенности мама как-то упомянула, что Фридман предлагал ей адъюнктуру или аспирантуру, но она отказалась. При этом она произнесла фразу, которую я от неё слышала и в дальнейшем: «Два учёных в семье, это слишком. Тогда семьи не будет». И мама следовала этому правилу, хотя данные для научной деятельности у нее, безусловно, были. Скажу, например, что одна из первых научных статей И. В. Курчатова была написана в соавторстве с мамой. Это произошло тогда, когда молодой Курчатов работал в павловской обсерватории. А все лето 1924 года Игорь Васильевич провёл вместе с папой в Крыму, в Феодосии, где они вели наблюдения и жили вместе в маленькой комнатушке.
Хотя мама и не пошла по пути большой науки, она не мыслила свою жизнь без работы. Когда в силу независящих от неё обстоятельств она уже не могла оставаться сотрудником своего института (после войны институт переехал под Москву, перешёл в ведение Академии наук и стал называться Институт земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн - ИЗМИ РАН), мама преподавала физику в ленинградском Гидрометеорологическом техникуме. И только тогда, когда здоровье отца резко ухудшилось, мама ушла с работы. Отношения мамы с коллективом, где бы она ни работала, меня всегда поражали. Кажется, она ничего не делала, чтобы быть постоянно востребованной людьми, находиться в центре институтской жизни, но получалось именно так. К маме шли сослуживцы со своими проблемами, советовались в трудных случаях. И радостью спешили поделиться с нею. Прошло двадцать с лишним лет, как пути моей мамы и любимого ею института разошлись. Но стоило кому-либо из старых сотрудников приехать в Ленинград, как раздавался телефонный звонок и вслед за ним появлялся посетитель из Подмосковья. А мамины круглые даты отмечались измирановцами присылкой адресов со многими, многими подписями. Когда мамы не стало, у меня попросили её портрет, который повесили в одной из лабораторий.
Выше я упоминала о вечерах «магнитчиков», проходивших в нашей павловской квартире в отсутствие её хозяина. К этим вечерам готовились: мама и няня стояли у плиты, коллеги придумывали программу, так как на этих вечерах пели (особенно хороший голос был у Сергея Мансурова), разыгрывали шарады, читали стихи. Нашу квартиру (гостиную) «декорировали» разными смешными объявлениями вроде «ножи и вилки в карманы не прятать», «в скатерть не сморкаться» и т. д. Я помню эти «тексты», потому что на следующий день я находила их в гостиной до того, как она была прибрана. Мама неизменно покровительствовала молодёжи, особенно той, что приехала издалека. Среди маминых подопечных, которых я хорошо помню, были Анка Мичри и Женя Ватеркампф.
Случалось, что кто-либо из «магнитчиков» сопровождал маму в театр. Папа никогда не ездил, но принимал участие в подготовке этих поездок, в частности заказывал лошадь. Как смешно это звучит сейчас - «заказать лошадь»! А ведь в нашем павловском быту было много таких «анахронизмов». Вокзал далеко, а возвращаться, да ещё вечером в темноте, далеко не безопасно. Однажды к нам в квартиру постучала приехавшая не в такое уж позднее время практикантка. Вид её был плачевен: по дороге с неё сняли пальто и не только. Папа, который, возвращаясь из Ленинграда, шёл через вечерний парк пешком, рассказывал, как однажды услышал за собой шаги и тихие голоса. Когда «голоса» приблизились, можно было различить фразу: «Да это же Николай Николаевич!», и наступила тишина. Так вот для обсерваторской профессуры и их семей можно было «заказать лошадь». В весеннее, летнее и осеннее время подавалась небольшая повозка с поднимающимся верхом, зимой - сани с пологом. Обычно на облучке сидел обсерваторский кучер Иван Николаевич Маслов. Лошадь подавалась к парадному подъезду, Иван Николаевич звонил и говорил: «Лошади поданы». Зимой, на Рождество тот же Иван Николаевич катал обсерваторских детей на розвальнях. До чего же было весело забраться в сани и, устроившись на пахучем сене, всецело отдаться движению. Ездили обычно не в сторону Павловска, а в противоположном направлении - к деревне Глинки, а там и Фёдоровское.
В альбоме, который достался мне от маминого брата (наши альбомы в основном погибли во время войны) сохранились фотографии мамы в 1920-е годы.


Глафира Никандровна Калитина у себя дома в Павловске


Могу без преувеличения сказать, что мама была очень привлекательна. Выразительные карие глаза, нежный овал лица, вокруг которого вьются чуть легкомысленные кудряшки. К тому же видно, что мама умела со вкусом одеваться. Вот на ней маленькая шляпка с букетиком цветов и бархатное чёрное пальто, застёгивающееся на крупную пряжку. Вот мама сидит на скамейке в саду в лёгком белом платье, украшенном кружевом. Вот она на кухне, что-то чистит, на верёвке висит детская одежонка, но мама смотрится отнюдь не замарашкой. На ней изящный передник, длинные волосы подобраны на затылке и аккуратно уложены. Позднее мама располнела и невзлюбила фотографию. Одно время её усиленно «преследовал» со своим фотоаппаратом Ю. Д. Янишевский. Мама отмахивалась, убегала. Сохранилась занятная фотография - мама бежит по дорожке нашего сада, вид со спины, силуэт размазан. Чтобы завершить рассказ о маминой внешности, скажу, что в 1930-е годы, несмотря на наступившую полноту, мама не потеряла вкуса к красивым вещам. У меня в детстве было два любимых маминых платья - «платье с лепёшками» и «платье с розочками». Особенно мне нравилось «платье с лепёшками». Оно было сшито из бледно-сиреневого шёлка, а вдоль подола были разбросаны круглые аппликации из кружев. Нетрудно догадаться, почему мне столь памятен этот туалет - в отсутствие мамы я неоднократно примеряла его.
До замужества мама снимала комнату в деревне Этюп вблизи обсерватории. Здесь жили потомки немецких колонистов. Половина деревни носила фамилию Дромметр. История этой деревни тесно связана с историей Павловска. Павел I был женат на Марии Фёдоровне, немецкой принцессе, приехавшей в Россию из Вюртембергского герцогства. Супруга наследника способствовала переезду в Россию группы своих соотечественников, и место их поселения назвали по аналогии с немецким Этюпом. В дядюшкином альбоме есть фотография, на которой мама идёт по засыпанной снегом дорожке, направляясь из Этюпа в обсерваторию.
В отличие от папы, которого я не помню читающим беллетристику, мама постоянно много читала. Когда я подросла (мама настойчиво формировала мой круг чтения), у нас как-то даже возник с нею литературный спор. Я была увлечена в ту пору Л. Н. Толстым и считала, что в русской литературе ему нет равного. Мама же настаивала на приоритете Ф. М. Достоевского. С высоты моих нынешних лет мне представляется сейчас наш спор смешным: великие равновелики. Но и тогда, да и позднее - я должна в этом со стыдом признаться - Достоевский был для меня всегда труден. Конечно, я отдавала себе отчёт в масштабе его дарования, но чтение его произведений было для меня мучительным. Мне становилось не по себе, угнетённое состояние не проходило долго... Но я отвлеклась. О том, что Достоевский был особенно дорог маме, свидетельствовало, в частности, дореволюционное издание сочинений писателя. Наверху сохранилась чуть заметная надпись: «Г. Русанова». Думаю, что книги появились у мамы ещё до павловских времён. Когда мы с мамой переехали в Ленинград (о чём я скажу далее), почти все книги остались в Павловске. Достоевский же переехал с нами. Любила мама поэзию серебряного века. До сих пор у меня сохранились небольшие книжечки со стихами А. Блока, С. Есенина, С. Городецкого, И. Северянина. На них тоже есть мамин автограф.

Продолжение
Tags: Александр Александрович Фридман, Владимир Михайлович Конашевич, Воспоминания о старом Павловске, Игорь Васильевич Курчатов, Магнитная и метеорологическая обсерватор, Музей истории города Павловска, Николай Николаевич Калитин, Николай Павлович Гарин, Нина Николаевна Калитина, Ольга Конашевич (Чайко), Павловск, Садовая улица, Слуцк
Subscribe

Posts from This Journal “Воспоминания о старом Павловске” Tag

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments