Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Воспоминания о старом Павловске Н. Н. Калитиной. Часть 2

Часть 1

Конечно, меня баловали в детстве. Я была желанным ребёнком (мама говаривала «я тебя вымолила»), росла в обеспеченной, спокойной семье, где не было ни ссор, ни перебранок (во всяком случае, на моих глазах). Мне устраивали весёлые дни рождения, и первого июня, в первый день лета, наш сад становился прибежищем приглашённой на праздник обсерваторской детворы. В зимние месяцы устраивались ёлки, к которым приурочивали импровизированные карнавалы. У меня до сих пор сохранилась фотография, где мои двоюродные сестры позируют перед объективом в костюмах бабочки и Пьеро, а мой двоюродный брат одет чёртом. Я - Коломбина. Чаще всего наши костюмы изготавливались в домашней «мастерской» заботливыми руками мамы или под её наблюдением. Были у нас и балы. До сих пор помню один из них, на котором неожиданно появился папа. Он «пригласил» меня на польку и, встав «для понта» на колено, легко водил меня вокруг себя. Я была совершенно счастлива. К такого рода балам мы украшали нашу просторную гостиную. Так, однажды мы с мамой решили сделать уголки Севера и Юга. Взяли треногу от фотоаппарата, накрыли её белой простыней, поверх которой набросали куски ваты. Внутрь этого импровизированного «домика» поставили небольшой столик, опиравшийся на разложенную на полу шкуру белого медведя (папа привёз после одной из арктических экспедиций!). На столике поместили вазу с орехами. Эти орехи, конечно, не имели никакого отношения к Северу, но мы обернули их серебристой фольгой, и они поблёскивали сквозь стекло, как маленькие льдинки. «Юг» олицетворяли бурка, подаренная моим родителям во время их поездки на Кавказ, широкополая, невесть откуда взявшаяся шляпа и ваза с мандаринами. Мама всячески поощряла «рукотворчество» и «полёты фантазии». Мы составляли композиции из осенних листьев, делали гирлянды, всякого рода флажки.



Нина Калитина с мамой. 1934. Фото из семейного архива Т. Михалковой

Как удавалось моим родителям не превратить всё это баловство в повседневность, сохранить у меня чувство праздника, чуда? Как удавалось им, в первую очередь, конечно, маме, сделать так, чтобы я не превратилась в изнеженную профессорскую дочку и не спасовала, когда пришли иные времена и появились настоящие испытания и трудности? Я думаю, что главным была царившая в нашем доме атмосфера взаимного уважения, доверия, преданности своему делу. При всём том, что отец занимал довольно высокий в научной иерархии пост (директор Института актинометрии и атмосферной оптики) и был, несомненно, человеком неординарным, и он, и мама всегда отличались подлинным демократизмом, не внешним, показным, а именно подлинным. Я никогда не слышала от своих родителей ни одного слова, которое унижало бы или оскорбляло человека, тем более «маленького» человека, будь то обсерваторский кучер, институтский сторож, моя няня - одним словом, любого человека. Все разговоры проходили на равных. Более того, папа по-настоящему любил беседовать с «народом», нередко предпочитая общество простых людей приезжавшим из города барышням и кавалерам - приятельницам и приятелям маминого и папиного братьев. Такие же чувства родители старались привить и мне. Помню, как создавался при мамином непосредственном участии обсерваторский детский садик. Мама убедила меня отдать туда большинство моих игрушек, мотивируя это тем, что далеко не у всех детей есть возможность их иметь. Из всех кукол мне была оставлена лишь моя любимая кукла Любочка - её подарил мне папа после одной из своих зарубежных командировок. Любочка обладала «настоящими» волосами, умела закрывать глаза, обрамлённые длинными ресницами, и пищала, если её переворачивали лицом вниз. Я была единственным ребёнком в семье, но мама делала так, чтобы я была постоянно окружена другими детьми. Мы вместе играли, часто вместе садились обедать. Подобным образом мама стремилась воспрепятствовать развитию у меня черт превосходства, эгоизма. В какой мере ей это удалось, не мне судить. А вот в том, что родители привили мне некое чувство дисциплины, самодисциплины, у меня нет сомнений. Не откладывай, не тяни, а делай то, что было намечено именно тогда, когда это было намечено. Много позднее, в университетские годы мой научный руководитель написал в характеристике о присущем мне педантизме. Наверное, это так. С малых лет и до сих пор я не люблю, когда не выполняют обещанного, опаздывают, и в собственном поведении стараюсь быть точной, организованной. Возможно, это педантизм, но этот педантизм очень помог мне в жизни. В детстве же эта организованность, это чувство ответственности вырабатывались в семье, в общении с родителями. И папа, и мама, особенно отец, были людьми пунктуальными; поставив ту или иную задачу, была ли она большой, серьёзной, или мелкой, житейской, они последовательно шли к её решению. Конечно, они не были сухими доктринёрами - случалось и отступать, и менять планы. Жизнь есть жизнь, а она зачастую вносила свои коррективы. Но принцип ответственности и обязательности родители сохраняли в любых ситуациях. В школьные годы, да и в дальнейшем привитые с детства черты очень мне помогали. Так, скажем, я без всякого удовольствия заставляла себя заниматься нелюбимыми предметами: химией и математикой. Надо, ничего не поделаешь. Случалось иногда, что, начав что-то делать из-под «палки», я втягивалась в работу и получала от неё даже некоторое удовлетворение.
Территория геофизической (магнитно-метеорологической) обсерватории в памятные 1930-е годы не ограничивалась только описанным выше участком. Ряд находившихся поблизости зданий были также отданы обсерваторским институтам. Это в первую очередь относится к большому особняку, принадлежавшему ранее, как говорили, некоему Корошши-Кончеку, в котором размещался отдел аэрологии, руководимый таким крупным учёным, как Павел Иванович Молчанов.



Это было мощное здание из серого камня, к которому примыкали ещё несколько построек и небольшой сад с волейбольной площадкой. Чуть поодаль, опять-таки в отдельном здании, находился отдел атмосферного электричества, возглавляемый Николаем Ивановичем Леушиным (до него здесь работал П. Н. Тверской).


Здание, где располагался отдел атмосферного электричества. 1994. Фото Б. В. Януша


Сотрудник отдела атмосферного электричества за работой

Наконец, третьим зданием вне старой территории был институт моего отца - Институт актинометрии и атмосферной оптики, который привыкли называть Дворцом солнца. В отличие от вышеназванных построек, принявших в свои стены отделы геофизической обсерватории, Дворец солнца был создан заново. В буквальном смысле этого слова он был детищем моего отца, который участвовал в проектировании и следил за строительством. А строительство проходило быстро: в 1929 году были отпущены средства, а уже в 1931 году отец с сотрудниками обживал «своё детище».



Дворец Солнца. 1930-е годы

Этот институт был знаком мне до мельчайших деталей, ибо папа разрешал мне приходить туда в нерабочее время. Да и в рабочие часы при обстоятельствах, казавшихся мне экстраординарными, я могла появиться под директорским балконом. Так случилось, например, когда я совершенно самостоятельно научилась кататься на мамином велосипеде. Я радостно сообщила об этом под окнами папиного кабинета и, конечно же, получила бы взбучку, если бы не выглядела, мягко говоря, весьма необычно. Так как, сев на велосипед, я боялась с него слезть, то я довольно долго ездила, попадая и в рытвины, и в кусты. Косы расплелись, физиономия была пунцовой, а колени исцарапаны. Папа смягчился и простил.

Вернёмся, однако, ко Дворцу солнца. Здание состояло из трёх, поставленных друг на друга кубов. Так как верхние были меньше нижних, вокруг них образовывались обширные площадки-балконы. На них обычно велись наблюдения. Внутри друг за другом следовали просторные светлые комнаты для сотрудников и среди них папин кабинет.


Н. Н. Калитин в рабочем кабинете. 1930-е годы

Справа от входной двери в нём стоял письменный стол, закрывавшийся крышкой-гармошкой; слева находился диван, на котором папа иногда полёживал. На стенах висели несколько портретов, в том числе О. Д. Хвольсона. Напротив входной двери была дверь, ведущая на балкон. Именно через эту дверь я чаще всего попадала в кабинет. Подав голос и получив «добро», я перелезала, подтянувшись на руках, через перила, и оказывалась на балконе, а затем и в кабинете. Надо сказать, что в кабинете кроме всего прочего существовала для меня ещё одна «приманка». В нижнем ящике папиного стола всегда лежали конфеты. Папа был сладкоежкой, но в основном «держал» конфеты для молодых дам: аспиранток, практиканток и постоянных сотрудниц также. Перепадало и мне.

Главная «дорога» в папин кабинет лежала через коридор, в который выходила дверь фотолаборатории. Здесь после работы постоянно пребывал папин ученик Юрий Дмитриевич Янишевский, увлекавшийся фотографией. А к коридору вела небольшая лестница, неторопливо поднимавшаяся вверх. На площадке перед коридором стояло большое трюмо, на котором почти всегда находилась ваза с цветами. Чаще всего их приносил папа из нашего сада. Он любил цветы и умел составлять эффектные букеты. На площадку слева выходила мастерская, в которой изготовлялись «на месте» несложные приборы. Трудились здесь и сотрудники института, но главным действующим лицом был механик Кернер (к сожалению, имени и отчества его не помню). Наконец, в самом низу под большим кубом размещался обширный подвал. Здесь в тишине, прохладе и полумраке работали самописцы. Всё в этом доме было просто, целесообразно, удобно для работы. Я думаю, что по меркам того времени это был прекрасно организованный и спланированный научный центр. Отец никогда не гнался за большим числом сотрудников - ему нужен был слаженный, мобильный, небольшой коллектив единомышленников. Я помню их всех, но особенно некоторых. Владимир Александрович Берёзкин, занимавшийся различными актинометрическими проблемами, но отдававший предпочтение, если я не ошибаюсь, проблемам видимости в атмосфере.


Владимир Александрович Березкин

Я выделяла его среди других папиных коллег, в частности, потому, что он казался мне самым красивым. Владимир Александрович носил летом белый морской китель и фуражку с крабом, что в моем воображении всегда связывалось с морской романтикой. Ко мне Владимир Александрович относился очень тепло, о чем свидетельствовала, в частности, присланная на моё имя (моё, а не папино!) открытка с изображением северной и южной Америк, между которыми через Панамский канал протягивают друг другу руки Тихий и Атлантический океаны. Открытка пришла из-за рубежа, и была послана во время плавания. Поскольку я помню о ней и сейчас, то, конечно, в своё время она поразила моё детское воображение. В папином институте работали супруги Антонина Ивановна Батыгина и Михаил Владимирович Былов. О круге научных интересов Антонины Ивановны и Михаила Владимировича судить не могу. Но при упоминании их имён в памяти встают прежде всего две сцены. Поздний, поздний вечер. Дети легли спать, а Антонина Ивановна сидит за накрытым клеёнкой столом, склонившись над прибором - это внеурочная работа, дававшая какой-то приработок: жизнь была не из лёгких, а в семье росло четверо детей. Что касается Михаила Владимировича, то я особенно запомнила его сидящим за роялем. В большой комнате их квартиры стоял коричневый рояль. Михаил Владимирович садился за него во время детских праздников (в частности в день рождения младшей дочери Маши, приходивший как раз на канун Нового года). Когда же я стала постарше и мне разрешалось погулять в позднее время, я любила приходить к быловскому балкону, усаживалась на скамеечку под кустом жасмина и слушала уже серьёзную музыку. Конечно, это бывало в летнее время - догорал день, уходила куда-то повседневная суета и исподволь, негромко звучала музыка...

Часто Михаил Владимирович играл не один, а в четыре руки с Юрием Дмитриевичем Янишевским. Война унесла жизни Антонины Ивановны и Михаила Владимировича, через несколько лет после неё не стало и Владимира Александровича, а с Юрием Дмитриевичем мы ещё долго встречались, но уже вне Павловска в новой обсерваторской резиденции Воейково. «Павловский» Юрий Дмитриевич остался в моей памяти молодым, весёлым, общительным. Он мог поиграть с нами в лапту, охотно катал девочек Быловых, у которых не было велосипеда, на раме своего велосипеда. С неподдельным интересом детвора Белого дома следила за развитие романа Юрия Дмитриевича с Александрой Петровой Запольной, также сотрудницей актинометрического института. С видом заговорщиков мы сообщали друг другу свои наблюдения: «уехали в парк на велосипедах», «Юрий Дмитриевич понёс цветы» и т. д. Вскоре Юрий Дмитриевич и Шурочка (почти все и я в том числе так называли Александру Петровну) поженились и поселились на втором этаже Белого дома. С необычайно тёплым чувством вспоминаю я Елену Андреевну Полякову, с которой мы так же, как и с Юрием Дмитриевичем, нередко общались в Воейково. Елена Андреевна пришла во Дворец солнца сразу же после университета. Она поведала мне, что бывший на распределении выпускников мой папа так увлёк её своим рассказом о перспективах актинометрии, что она передала свою научную судьбу в его руки. Елена Андреевна незадолго до своей кончины подарила мне альбом фотографий павловской поры, живо воскресивших передо мной и институт, и работавших там сотрудников, и молодую Елену Андреевну, и моего отца в период расцвета его научно-организационной деятельности. Я даже увидела в альбоме несколько своих детских фотографий! Никто не говорил мне о моём папе в таких превосходных, я бы даже сказала восторженных тонах, как Елена Андреевна. Она очень высоко оценивала его научные работы, считала их перспективными. Ценила Елена Андреевна и организационный талант отца. В частности, от неё я узнала о реакции папы на присвоение ему звания заслуженного деятеля науки. «Николай Николаевич сказал, - рассказала Елена Андреевна, - что ему по душе слово "деятель": оно вполне отражает ту сферу его работы, которая связана с организацией и функционированием института». Моя неосведомлённость в вопросах геофизики не дает мне права квалифицированно судить о научных достижениях папиных учеников, но внешний резонанс их успехов мне известен. Юрий Дмитриевич был, несомненно, одним из самых высококвалифицированных специалистов в области актинометрического приборостроения. К нему постоянно приезжали молодые специалисты из разных российских регионов, а позднее и из-за рубежа. Елена Андреевна - автор многих научных публикаций, участник комплексных экспедиций, была одним из ведущих отечественных ученых, занимавшихся не только актинометрией, но и оптикой. Безусловно, у моего отца были многие другие ученики, тем более что его книга с лаконичным названием «Актинометрия» (Л., 1938) была всегда востребована во всех учебных заведениях, готовивших геофизиков. Я вспомнила лишь тех, кого хорошо знала.

Продолжение
Tags: Воспоминания о старом Павловске, Дворец Солнца, Магнитная и метеорологическая обсерватор, Музей истории города Павловска, Николай Николаевич Калитин, Нина Николаевна Калитина, Павловск, Садовая улица, Слуцк, улица Куйбышева
Subscribe

Posts from This Journal “Воспоминания о старом Павловске” Tag

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments