Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Categories:

Эмиль Вунукайнен об оккупации Павловска. Комендантский час



  На дворе уже глухая осень 1941 года. Время 8.00 часов утра. Кончился комендантский час. Я вышел из дома и направился в центр города, где располагался базар. В руках у меня была большая сумка с запчастями от велосипедов разных марок.
    Наш город Павловск в ходе военных действий оказался прифронтовым городом, занятым немецкими оккупационными войсками. Не было здесь ни карточек, ни магазинов. Только на заборе висели приказы комендатуры, кончавшиеся двумя видами наказания: расстрел и повешение.
    Мирное население, способное еще еле-еле передвигаться, уходило кто куда, таща за собой тележки или детские коляски, а то и велосипеды с загруженным домашним скарбом.
    Для того чтобы уходить из города, необходимо было получить в комендатуре жёлтый немецкий «аусвайc» взамен советского паспорта.
    А путь многих горожан уже лежал в сторону кладбища, куда тащили скончавшегося от голода близкие родственники или соседи. Разумеется, о гробах не могло быть и речи.
    На Павловском кладбище с каждым днём росли ровные ряды незахороненных трупов, словно дрова на лесозаготовках.
    Я шагал по безлюдным улицам, местами пробираясь через завалы разрушенных зданий, а из уцелевших домов слышалась громкая немецкая речь.
    Проходя мимо общежития работников обсерватории, я увидел, как два немецких солдата тянут из комнаты на балкон второго этажа большую ванну ещё с тёплой водой. По всей вероятности, они мылись в этой ванне. С криком «цу кляй!» опрокинули ванну, и вода с шумом полилась на тротуар, стекая по нижним ступенькам парадного крыльца.
    Вдруг с треском распахнулось одно из окон, послышались слова удалой русской песни: «Дайте в руки мне гармонь, золотые планки». После чего в проёме окна показалась огромная, с затейливым изгибом труба граммофона, а потом и сам поющий аппарат, вытаскиваемый чьими-то сильными руками.
    Странное дело, этот старинный музыкальный ящик с кривой трубой уже летит из окна, а слова песни, вырвавшись на волю, разносятся по улице, «чтоб сыграть страдание». Но раздался треск, и последнее слово «Ох!» эхом отдаётся в морозном воздухе. Видимо, не по сердцу пришлась господствующей расе удалая русская песня.
    Впереди, недалеко от меня, еле передвигая опухшие от голода ноги, движется человеческая фигура, держа путь в сторону базара.
    На балконе роскошной старинной дачи стояли три молодых солдата вермахта, покуривая после сытого завтрака свои эрзац-сигареты, о чём-то шумно и весело беседуя. Но вот один из них заметил приближавшуюся фигуру, что-то со смехом крикнул своим товарищам, придвинулся к барьеру и начал мочиться на несчастного прохожего.
    Все громко трое захохотали от души. Да! Им было очень весело.
    Что хотели эти молодые здоровые гитлеровские солдаты?
    В сорок первом году не было хороших немцев, это они потом сделались хорошими - в сорок четвёртом, в сорок пятом годах.
    Я, опасаясь быть огаженным, предварительно перешёл на другую сторону улицы и зашагал побыстрее.
    Поравнявшись со стариком, заметил на его морщинистой, опачканной сажей щеке крупную слезу, а его шапка и пальто были мокрые от мочи. Он еле слышно бормотал, всхлипывал от обиды:
    - Изверги, каких свет не видал, - заметив меня, он вымолвил: - Сынок, смотри и запомни.
    И я запомнил.
    Навстречу по улице Революции, двигалась колонна военнопленных. Они брели очень медленно, еле передвигая опухшие от голода ноги, а в конце колонны двое вели под руки совсем обессилевшего своего товарища. Здоровенный рыжий конвоир недобро поглядывал на шествие, и, видимо, ему уже давно надоело это зрелище. Прибавив шагу, он снял с плеча свою винтовку, прикладом растолкал обоих пленных, тащивших своего обессиленного товарища, а тот, оставшись без опоры, стоял покачиваясь. Тогда этот рыжий верзила отступил шаг назад и ловким заученным пинком солдатского сапога поддел измождённого пленника, и тот, вскинув беспомощно в воздухе руки, полетел в придорожную канаву, уткнувшись разбитым лицом в твёрдую землю. Немец тем временем щёлкнул затвором винтовки и, не целясь, выстрелил. Я видел, как на спине между худыми лопатками от вонзившейся пули подскочила серая, грязная, с оторвавшимся хлястиком солдатская шинель. Дёрнулись в судороге замотанные тряпьём опухшие ноги, и прервалась жизнь человека, и будет вечно он числиться в списках без вести пропавших.
    Некоторые пленные оглянулись, а некоторые не в силах были сделать и того, а просто механически передвигали ноги под окрики конвоиров:
    - Русишь, шнель! Шнель!

8-Без имени-18.jpg
Рисунок Аскольда Нефедова

  Было это недалеко от Павловского дворца, где тут и там в районе Пяти углов стояли старинные затейливой архитектуры дома и дачи, которые немцы ломали на дрова и для строительства своих бункеров со всеми удобствами, укрытых пятью накатами.
    Отрываемые от стены доски обивки жалобно пищали, плакали и каркали, а под ними были ещё войлок и рубероид. Это были добротные дома, некогда построенные русскими мастерами и умельцами и рассчитанные на долгие времена.
    Толстые брёвна от разрушенных домов к блиндажам тащили волоком бельгийские ломовые битюги и такие же битюги тащили из Павловского парка спиленные вековые деревья, которые немцы валили, оставляя метровые пни. Они даже не желали нагибаться, чтобы спилить дерево под корень, как это делается везде и всюду.
    Вот из парадного подъезда красивого особняка вышла группа немецких солдат, и у каждого из них под мышкой полено. Они гурьбой направляются к старой церкви, и, чтобы им тепло было там отмаливать свои грехи, каждый по приказу пастора приносит с собой по одному полену.
    А вот за перекрёстком виднеется большая толпа людей. Это единственное место общения жителей города на улице с удивительно красивым названием - Красных Зорь, пересекающейся с улицей Розы Люксембург. Это и есть базар - толкучка. Здесь тени, похожие на людей, производят обмен всего, что у них имеется, на что-либо съедобное. Вещи цены не имеют, ибо в пустых домах можно подобрать что угодно. В ходу были русские рубли, немецкие марки и неведомо откуда появившиеся золотые царские монеты.


Рынок в Павловске зимой 1941/1942 года

    На перекрёстке улиц, против бывшего гастронома стоял телеграфный столб с траверзой, где приводились в исполнение смертные приговоры через повешение.
    На этот базаришко я, будучи пятнадцатилетним мальчишкой, ходил ежедневно, занимаясь продажей отремонтированных и лично собранных велосипедов и детских колясок, которые добывал в пустых заброшенных домах. Товар этот был весьма дефицитным, ибо был в то время единственным видом транспорта, так как лошадей к тому времени всех уже съели.
    Много различных событий за суровую зиму представало здесь моему взору. Я видел, как к телеграфному столбу подъезжала машина с приговорёнными к смертной казни с табличкой на груди, на которой чёрными корявыми буквами выведено «Преступник».
    Несчастному, стоящему в кузове машины, надевали петлю на шею, машина трогалась, и человек повисал в воздухе, оставаясь болтаться для устрашения населения в зависимости от тяжести преступления от двух до шести суток.
    Из всего виденного один случай как-то особо запечатлелся в моей памяти.
    Однажды ко мне подошла моя двоюродная сестра Соня, очень миловидная, молодая красивая женщина с грудным ребёнком Ирой на руках. Из дома, что стоял напротив базара, выбежал в одном френче без шинели молодой здоровый немецкий солдат. Он выбежал из жарко натопленной комнаты, лицо его было румяное, видимо, от жары и выпитого шнапса, чисто выбритое, с едва уловимым запахом то ли хорошего одеколона, то ли дорогих французских духов. Он дважды прошёл вдоль базара туда и обратно, чего-то высматривая, потом подошёл к нам, остановился против Сони. Тут я должен сделать небольшое литературное отступление и воспроизвести на бумаге в точности те слова, которые были произнесены при диалоге, ибо в то военное время больше пользовались изъяснением на руках, пальцах и мимикой.
    Итак, солдат стоял против Сони, стараясь ей объяснить что-то словами и мимикой, но до Сони не доходил смысл его речи. Стоящий рядом с нами интеллигентный худой старичок, державший за цепочку золотые часы, стараясь обменять их на что-либо съестное, ругаясь и поплёвывая, перевёл пожелание солдата. А тот стоял с протянутой рукой, в которой держал полбуханки хлеба.
    Видя, что старик правильно переводит его просьбу, солдат начал согласно кивать, повторяя короткую фразу, которую даже как исключение нежелательно печатать.
    Когда весь смысл дошёл до Сони, на её бледных щеках появился румянец, она страшно возмутилась таким нахальством. Но тут в свою очередь возмутился и немец, не понимая, что её так расстроило. Он начал быстро, быстро что-то говорить, так что старичок еле успевал переводить. По его мнению, выходило, что он не видит в своём поступке ничего из рук выходящего, ибо не грабит и не насилует, а покупает то, чего ему сейчас хочется, так что сделка вполне нормальная и самая обыкновенная.
    Пусть она отдаст ребёнка одной из старух, её соседок, которая подержит его недолго, а они зайдут в дом напротив, где он стоит на квартире, сделают там ... (он изобразил, покачавшись всем корпусом, демонстрируя, чего они там сделают), и он отдаст ей за работу полбуханки хлеба. Но когда стоящие рядом с Соней две её соседки загалдели наперебой, он пожал плечами, сказал:
    - Руссиш никс культуриш, - повернулся и пошёл недоумевая, чем же он их так оскорбил.
    Впоследствии, часто анализируя это событие, я пришёл к выводу, что, пожалуй, оба собеседника по-своему были правы, разница была лишь в том, что воспитывались они в совершенно разных обществах, поэтому и не могли понять друг друга.
    С этого злополучного базара всегда приходилось убираться вовремя, чтобы успеть домой до начала комендантского. Так было и в этот осенний день.
    Я, вернувшись с базара, пилил за верандой нашего дома с младшим братом дрова. Уже начинало смеркаться, когда мимо нашего дома, сильно торопясь, прошла женщина с девочкой лет десяти. Их путь пролегал мимо немецкой батареи, откуда раздался окрик часового: «Хальт!» и следом выстрел из винтовки. Мы с братом из-за веранды, из своего укрытия видели, как женщина нелепо споткнулась, упала навзничь, и из её рук выпала сумка с двумя ручками, сплетённая из камыша.
    Девочка не успела даже опомниться, что же произошло, как раздался второй выстрел, и она, взмахнув ручонками, упала на спину рядом с матерью. Из тёплой землянки на выстрел выскочили немцы. Они шумно галдели, хлопали по плечу долговязого немца, прикрикивая: «Ганс гут!», показывая на часы и поглядывая на убитых: мол, сами виноваты, уже две минуты седьмого, а начало комендантского часа ровно в шесть ноль-ноль.
    Потом дружно носками кованных сапог заталкивали трупы в придорожную канаву, освободив проезжую часть дороги. Ганс глядел на дело своих рук и глупо улыбался. Он выполнил свой воинский долг, он герой сегодняшнего события. Вот только что он может рассказать своим детям, вернувшись с войны, проснётся ли совесть когда-нибудь, да и вернётся ли он вообще?
    Всю эту суету прервал громкий голос офицера, выскочившего из бункера с телефонной трубкой в руке. Он, широко расставив ноги, крикнул во всю силу лёгких:
    - Майн команде! Ахтунг! - и начал подавать команды, которые я и сейчас помню дословно: - Фюнф хундерт драй од зибц... и т. д.
    Стволы дальнобойный орудий выплевывали свой смертоносный груз, и тяжёлые дальнобойные Берты начали очередной запланированный обстрел блокадного Ленинграда.
    Рассчитанная по графику очередная стрельба кончилась ровно минута в минуту, ибо по всему видно, что наступил час ужина. К батарее приближались солдаты с термосом за плечами.
    На небе появилась чёрная туча, повалил густой пушистый снег. Первый снег 1941 года.
    Утром, когда мы проснулись, всё было покрыто толстым снежным слоем. В придорожной канаве напротив немецкой батареи еле различимо виднелись два небольших холмика, один побольше, другой поменьше.
   
    Павловск 1941-Кохтла-Ярве 1985 (1995)
Tags: Великая Отечественная война, Музей истории города Павловска, Павловск, Эмиль Вунукайнен, оккупация
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments