Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Categories:

Эмиль Вунукайнен о колонии Этюп

 Война очень много изменила в природе. Стёрла с лица земли города, сёла и деревни, перепахала снарядами и авиабомбами поля, уничтожила большую часть жителей. Спустя годы после войны пришли другие люди, построили новые города, сёла и деревни, честь и хвала им за то, что некоторые названия населённых пунктов они оставили старыми. Новые люди обработали израненные войной поля, посадили сады и деревья. Теперь всё это смотрится по-иному: где намного лучше, учитывая возможности и стиль времени, а где и хуже, чем было.
  Немецкая колония Этюп, уютно примкнувшая к Павловскому парку, стояла на этом месте со времён императрицы Марии Фёдоровны, к ней от железных ворот парка вела прямая, как стрела, просека Ям-Ижорской дороги, некогда прорубленной через лес, где ещё вплоть до самой Великой Отечественной войны росли корабельные сосны и могучие ели. Теперь от этого строевого леса встречаются лишь одинокие экземпляры, а вокруг них за сорок послевоенных лет буйно поднялся новый подлесок.

1.jpg
Железные, они же Этюпские, они же Старо-Константиновские ворота

   Рядом с просекой, отделённая канавой, тянулась ровная, как городской тротуар, пешеходная дорожка, обсаженная клёнами и липами.

  Справа от железных ворот виднелось низкое и длинное из красного кирпича здание прачечной, а за ним вплоть до самой улицы Революции стояли бревенчатые двухэтажные особняки, занимаемые детдомовцами.
  В полуверсте от железных ворот просеку пересекала небольшая возвышенность, откуда открывался изумительный вид на нашу приходскую церковь (Инкерин Киркко), хотя расстояние до нёе было около четырёх километров.
  Обернёшься назад - перед взором предстают во всем величии мощный купол и парадная площадь Павловского дворца. Сразу справа за возвышенностью - часть парка, огороженная высоким дощатым забором, принадлежала филиалу Главной физической обсерватории. Здесь всегда было безветренно, тепло, тихо, только птицы нарушали тишину своим пением и чириканием.
  Вокруг небольшого продолговатого пруда в разных местах стояли всевозможные вышки с лесенками и подставками, служившие для замера осадков.
  Недалеко от пруда был насыпан земляной холм с массивной металлической дверью, окаймлённой красным кирпичом. В этом подземном царстве были установлены приборы для магнитных измерений.

Пав
Павильон для магнитных наблюдений

 По другую сторону пруда стояло длинное одноэтажное здание с большими окнами, выкрашенное светло-серой краской.
  Между построек вокруг пруда по лесу петляла хорошо укатанная гравийная дорожка, которая вела к большому зданию из красного кирпича с высокими решётчатыми окнами и металлической вышкой на крыше. В этом здании располагались мастерские, откуда всегда был слышен лёгкий шум работающих станков.
 


Перед мастерскими была большая площадь с круглой цветочной клумбой посредине. Вокруг площади в сосновом бору стояли двухэтажные особняки затейливой архитектуры. В одном их них - небольшой уютный магазин, а на втором этаже располагался медпункт.
  От здания мастерских петляющая дорожка вела через лесок прямо на перекресток просеки и грязной дороги (Грязной называли дорогу, шедшую по границе парка. - С. В.). Здесь кончался Павловский парк, и вдоль просеки с левой стороны стояли несколько домиков-особняков своеобразной архитектуры немецкого стиля с добротными подсобными помещениями, амбарами, погребами, конюшнями и хлевами. Перед каждым особняком имелся свой небольшой аккуратный сад с палисадником, деревьями разных пород и постриженным кустарником.
  Вдоль палисадов на всю длину колонии тянулась широкая дорожка, каждую субботу с немецкой аккуратностью посыпаемая жёлтым песком. На скамейках возле палисадников по вечерам сидели степенные, солидные немцы, покуривая короткие прямые трубки.
  В этой колонии в хорошем достатке, сменяя поколения, жили немцы-колонисты, соотечественники Марии Фёдоровны. По всей вероятности, они были все между собой родственники, ибо на десять дворов приходилось всего две фамилии: Риттер и Дром (Так в обиходе сокращали фамилию Дромметер. - С. В.)
  Метрах в восьмидесяти от колонии, отделённый ровным зелёным лугом, стоял дом Павла Васильевича Куликова, окружённый клубничной плантацией. Дом был старинной постройки, очень интересной архитектуры, видимо, дача какого-то дворянина. Перед ним также был сад, но уже в русском стиле, где росли большие берёзы, клёны, липы и было даже хлебное дерево, где созревали очень вкусные таинственные плоды.
  Вдоль просеки тянулась живая изгородь из акации, где был всего один узкий проход - наша лазейка для проникновения в сад за плодами хлебного дерева.
  Сразу через канаву с правой стороны от мостика против палисадника стояла трансформаторная будка из красного кирпича. Теперь таких изящных помещений для трансформаторов нигде не строят. Она была похожа на часовню с металлической дверью и четырьмя квадратными окошечками повыше двери, куда мы всегда кидались камнями, ведя строгий учет попаданий. Внутри этой будки день и ночь гудел понижающий трансформатор, почему он всё время гудел, я и сейчас не могу понять, когда знаю свойства трансформаторов. Видимо, сказывался износ сердечника.
  Следующий дом-дача также принадлежал Куликову. Там никто не жил, а купил он этот дом на имя сестры Клавдии только ради земельного участка, где также разводил клубнику. Перед этим домом в центре сада росла большая лиственница, на самую макушку которой я взобрался впервые в жизни и увидел с высоты огромный мир. Я видел всю колонию Этюп с нашими хуторами, увидел деревню Глинки, где ещё ни разу не был, увидел Павловский парк и деревни Войскорово, Петровщино с противоположной стороны. Было на такой высоте немного страшновато, но любопытство брало верх, и я долго с восхищением разглядывал мир, окружающий мой отчий дом.
  Отделённый канавой и ровной поляной, немного в стороне от дороги стоял огромный одноэтажный барский дом со множеством комнат, с большим садом, обсаженным акацией. В этом саду, кроме различных пород деревьев рос даже куст орешника, но орехам мы не давали никогда поспевать, а рвали их ещё в самом зародыше.
  Дом этот вместе со всеми окружающими постройками принадлежал филиалу обсерватории. Там и проходила большая часть нашего детства, ибо жили в этом доме наши друзья Овчинниковы - Митька, Гёнка, Мишка, Толик и маленькая Маша, а также Яриловы - Бузя и Боря.
  Митькин отец, Иван Дмитриевич, был работником обсерватории, вследствие чего мы имели доступ всюду. Когда не было дома Митькиных родителей, мы доставали из-за круглой печки в маленькой комнате длинную трёхлинейную винтовку образца 1881 года. Из шкафа громоздкого стола извлекали никелированный семизарядный наган, а потом долго разглядывали с великолепным затвором немецкую берданку и сломанную саблю, валявшуюся на чердаке.
  Когда однажды чистили отхожее место, то из ямы извлекли большое количество патронов. Всё это являло для нас, мальчишек, глубокую тайну времён революции и гражданской войны.
  Напротив парадного крыльца, немного в стороне, стоял большой погреб-ледник, а возле него специальный дровяной сарай, который впоследствии сгорел от Мишкиного баловства со спичками.
  В очень маленькой комнатке с одним окном на север жила семья Яриловых. Я до сих пор не могу понять, как они там умещались. Это были какие-то именитые дворяне, грамотные люди, но к жизни без слуг, с ведением домашнего хозяйства вовсе не приспособленные. Они имели приличные заработки, и два дня после получки в доме было изобилие всего вплоть до дорогих коньяков, а курили Паля и Оля в эти дни только дорогие папиросы «Пушка», а уж как они потом перебивались, и вовсе непонятно, но зато со следующей получки в доме пару дней был снова пир горой.
  В летние месяцы Бузя и Боря, кроме трикотажных трусиков, не имели никакой одежды, а по чёрному загару вперемешку с пылью и грязью их вполне можно было принять за африканских негров.
  Со стороны двора через большие двухстворчатые двери в этом же доме был вход в довольно большую мастерскую, где из алюминиевых трубок изготовляли какие-то лёгкие аппараты и каркасы для змеев. Возле окон стояли верстаки со слесарными тисками. В этой мастерской в любое время можно было отремонтировать примус, керосинку или самовар.
  Немного в стороне от дома стоял бывший каретный сарай с широкими и высокими воротами, где гаражировался дирижабль.
  Недалеко от сарая на поворотном рельсовом кругу находилось круглое металлическое сооружение с установленной внутри лебёдкой. Два раза в неделю в определённые часы отсюда высоко в небо запускали огромного змея или резиновый шар с подвешенной аппаратурой, а со стороны специальных вышек вели за ними наблюдения.
  Вышки эти - одна деревянная, другая кирпичная - стояли тут же на поляне.
  Ежедневно, в 18.00 в любую погоду, в любое время года, из Павловска, с Кончиковой дачи запускали в воздух резиновый шар с подвязанным к нему маленьким лёгким аппаратом, на счётчике которого при полёте появлялись четырёхзначные цифры, а Митькин отец, Иван Дмитриевич, вёл наблюдение в теодолит с кирпичной вышки и записывал в специальный журнал целую колонку четырёхзначных цифр. Иногда он позволял и нам взглянуть одним глазом в окуляр своего теодолита, но, кроме цифр на счётчике маленького аппарата, больше ничего не было видно. Зато, когда после наблюдения за шаром, он наводил свой аппарат на какую-нибудь дальнюю деревню, разрешая нам по очереди поглядеть, это являлось для нас большим событием и предметом долгих дискуссий. Иногда тёмными вечерами из каретного сарая вытаскивали большой чёрный прожектор. Луч его вспыхивал так ярко, что можно было на земле иголку отыскать.
  За обсерваторией с левой стороны просеки больше не было домов, а тянулись бесконечные поля, заросшие кустарником, где в 30-х годах произвели мелиорацию и построили совхоз, который выращивал невиданные досель в этих краях богатые урожаи.
  Наискосок от обсерватории через дорогу-просеку стоял дом моего друга детства Онни. Я хорошо помню, когда его построили. Это был небольшой домик с прихожей, кухней, залой и спальней.
  Рядом с ним, отделённый небольшой поляной, стоял дом его дедушки, Абрама Михайловича, с конюшней, хлевом, амбаром и большим двором - всё под одной крышей.
  За домом был затейливый колодец, а за колодцем и высокой изгородью начинались Лепинские кусты. У нас в деревне и на хуторах все дома имели свои клички. Дом моего друга и его дедушки называли «Митюла».
  Рядом с «Митюла» в сторону Павловска стояла крошечная избушка с одним окошечком на дорогу, а сбоку у неё было маленькое кухонное окошко. Вот эта микроусадьба обросла высоким кустарником, а перед окошечком был маленький огородик с кустами красной и чёрной смородины.
  Жил в этом теремочке под кличкой «Антула» дедушка Андрей с двумя сыновьями. Это был старый моряк, прослуживший на флоте 25 лет и за всю свою долгую жизнь не ведавший, что такое болезнь. В рождественские морозы он в одной рубахе и портках босиком подкатывал к нам на финских санках за противнями. В то время ему уже было под восемьдесят. Ни на холод, ни на жару он никогда не жаловался. Характер имел с большим юмором и вытворял различного рода безобидные проказы. Так что молва о нём шла на всю округу.
  Небольшую поляну между «Антулой» и нашим домом, под кличкой «Топила» каждой весной от растаявших снегов затопляло водой, а под водой оставался ровный гладкий лёд. По этому подводному льду мы катались на лубяных санках, отталкиваясь лыжными палками, и создавалось впечатление, словно по морю плывёшь. Вдоль дороги-просеки участок нашего огорода был обнесён высоким дощатым забором с заострёнными концами. С высоты этого забора, стоя на жердяной перекладине, мы часто тёплыми летними вечерами по несколько часов подряд наблюдали за проходящими по просеке войсковыми частями Павловского гарнизона, уходящими в летние лагеря на большие ученья.
  До 1933 года это были кавалерийские части. Великолепное было зрелище, когда восьмёрки запряжённых одномастных лошадей тащили пушки, а лошади другой масти, запряжённые четвёрками, не чувствуя тяжести, везли тачанки с пулеметами. Лихо скакали эскадроны, поскрипывая кожаными сёдлами, а по полю немного в стороне от дороги с пиками наперевес скакала охрана. Часто они подъезжали к нашему колодцу, чтобы напоить лошадей да и самим попить ключевой воды.
  В 1935 году в военном городке разместилась танковая часть. Они тоже уходили в летнее время на маневры, а мы с высоты нашего забора с восхищением смотрели на железные чудовища, вооружённые пушками и пулемётами.
  Перед нашим домом до самой дороги были длинные грядки клубники, дававшие нашей семье в летний период немалый доход. Сбоку за домом обычно сажали картошку, огурцы, морковь, брюкву, свёклу, лук и капусту.
  Перед домом вдоль фундамента тянулась длинная грядка с цветами, где преобладали синие колокольчики, анютины глазки, ярко-жёлтые цветы и георгины.
  С фасадной стороны дома недалеко от стены был врыт деревянный столб с железным крюком. К стене дома был прибит такой же крюк. На эти крюки каждое лето прикрепляли гамак - очень модная роскошь в годы моего детства.
  Дом наш был большой, своеобразной архитектуры со множеством окон, подкрашенных белой краской, с большой стеклянной верандой с восточной стороны, всегда освещаемой утренними лучами солнца. Двери веранды были двухстворчатые и запирались изнутри на металлическую цепь с затейливо изогнутым крюком.
  На этой светлой просторной веранде в летнее время накрывали стол для гостей, здесь всегда возились маленькие котята. Жмуря один глаз, вытянув передние лапы, дремал Тобик - наш общий любимец.
  С веранды дверь вела в коридор-прихожую, где стоял огромный белый шкаф для хранения продуктов и кое-какой посуды. За шкафом была большая лавка, куда выносили праздничные пироги.
  Наша мать очень любила печь пироги и пекла их по многу очень вкусные, мягкие и пышные, были они с разной начинкой: с капустой, картошкой, луком, маком, с творогом, с повидлом, с яблоками и вареньем.
  На кухне справа от двери стоял буфет с посудой. Против окна вдоль всей стены от буфета до перегородки тянулась длинная лавка и стоял большой кухонный стол. Слева от двери была русская печка, облицованная красивой зелёной керамикой, с большим керамическим панно на фасаде, где на переднем плане были изображена две великолепные сосны с шишками на ветках, на заднем - виднелся еловый лес, а на лесной поляне из сложенных расколотых поленьев горел костёр. Языки пламени были до того красными, что казались настоящими огненными языками, тонко подобранные краски создавали впечатление движения дыма, а шишки пленяли своим настоящим видом и казались естественными.
  Столь удачное изображение вида на лес, тонкий вкус мастера, сочетание удачно подобранных красок, ласкало зрение, и им можно было любоваться до бесконечности, и всегда было такое ощущение, будто перед твоим взором открывается что-то новое. Это удивительное панно было гордостью нашего дома. Здесь, на этой уютной кухне за вечерним чаем собиралась у поющего медного самовара вся наша большая семья.
  За обеденным столом у каждого было своё традиционное место. Под столом вертелся неугомонный Тобик. Между мной и братом Тойво на лавке занимала своё законное место кошка Мирри, спокойно ожидавшая лакомого кусочка, а нетерпимый Тобик усердно царапал под столом своими крепкими лапками мои колени, требуя чего-нибудь повкуснее.
  Продолжалось это до тех пор, пока отец не выдворял их в коридор. Проём двери, занавешенный ситцевой занавеской, открывал вход в большую комнату, где слева стояла ребристая круглая печка, покрашенная чёрным печным лаком.
  Справа от проёма двери вдоль перегородки красовался комод с красивыми медными ручками на выдвижных ящиках и с двумя высокими четырёхгранными голубоватыми стеклянными вазами для цветов.
  В правом углу в пространстве между двух окон стояла на маленьких колёсиках никелированная кровать наших родителей с пружинным матрасом, периной и высокими пуховыми подушками.
  Посреди комнаты был старинный стол с круглыми фигурными выточенными ножками, покрытый чёрным лаком. За этим столом мы все готовили уроки.
  Вокруг стола и возле стенки располагались венские стулья, а на окнах стояли горшки с разными цветами и висели простенькие белые занавески.
  Из этой большой комнаты проём двери выводит в небольшую детскую, где стояли две кровати. На одной из них, возле окна, спали мои сестрёнки, а на второй кровати, точнее не на кровати, а на двух деревянных козлах, перекрытых досками, на соломенном матрасе возле круглой печки спали мы с братом.
  Из детской через довольно массивную дверь, окрашенную белой краской, можно было попасть в большую светлую залу с четырьмя окнами, круглой печкой, облицованной оцинкованной жестью, в одном углу и с огромным дубовым шкафом в другом углу.
  Посреди залы стоял большой стол, накрытый скатертью, штук десять-двенадцать венских стульев.
  На стенах, оклеенных красивыми обоями, портреты отца и матери и несколько цветных картин на охотничьи темы.
  Рядом с залой располагалась небольшая, но очень уютная и светлая комнатка с одним окном, где жила тётя Соня, сестра моего отца.
  Из комнаты тёти Сони другая дверь открывала доступ в коридор-прихожую, а из прихожей - в боковую дверь имелся выход в кладовую, где против двери стоял огромный ларь для хранения отрубей и комбикормов. Из кладовой можно было попасть в конюшню, где некогда стояла лошадь, на чердак дома, где висели копчённые свиные окорока, а также в хлев, где большое помещение занимали корова и поросёнок.
  Из хлева и конюшни имелись отдельные выходы в большой просторный двор с сеновалом, с передними и задними въездными воротами, с белой калиткой.
  Во дворе под одной крышей была баня, топившаяся по белому, с большим предбанником, где постоянно висели берёзовые веники.
  Метрах в десяти от дома с восточной стороны был колодец с двухскатной крышей, с перекладиной, прибитой справа, откуда на верёвках свисали бидоны с молоком, опущенные для охлаждения в воду. С правой стороны возле колодца на низкой скамеечке поблёскивали на солнце чисто вымытые бидоны и подойник.
  За домом петляла живописная тропинка, ведущая к другому колодцу с ключевой водой, которая никогда не замерзала, просачиваясь со ржавчиной из земных недр.
  По этой же тропинке через вал вдоль кустарника, мимо песочных ям можно было попасть в деревню Глинки, где была начальная школа, в которой я и учился все четыре года.
  Возле этого колодца стоял небольшой домик без дворовых построек, с двумя яблонями под окном. Это Леппяла.
  Против колонии, с другой стороны дороги, возвышались очень высокие стройные тополя, за которыми скрывалась довольно мрачная дача с башенкой и шпилем над башенкой, а ставни этого дома были всегда закрыты.
  Недалеко от мрачной дачи, возле перекрестка просеки с грязной дорогой, был типичный деревенский дом с двором и хлевом в конце. Была одна примечательная особенность в архитектуре этой постройки, отличавшейся от других домов - широкие двухстворчатые ворота на сеновале над двором, в которые можно было подавать сено прямо с улицы.
  Итак, населённый пункт, где прошло моё раннее детство, колония Этюп состояла из немцев, русских, финнов и одного эстонца и растянулась по обеим сторонам дороги-просеки от Павловского парка к реке Ижоре ровно на один километр.
  Прошедшая Великая Отечественная война начисто снесла с лица земли это некогда цветущее поселение, не сохранив даже прежнего названия. Теперь на этом месте стоят другие дома, намного хуже, чем до войны, и называется этот населенный пункт Малая Глинка.
 
  1986
Tags: Музей истории города Павловска, Павловск, Эмиль Вунукайнен, Этюп
Subscribe

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments