Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Categories:

Аскольд Нефедов об оккупации Павловска. Часть 7

Начало
Продолжение 1
Продолжение 2
Продожение 3
Продолжение 4
Продолжение 5



Ввод наших войск и присоединение к СССР Прибалтийских государств в 1940 году вызвал, естественно неоднозначную реакцию населения. Отношение к русским было совершенно разное. Но в основе своей, как к инородцам. Нас не любили за то, что мы принесли туда воровство, матерщину и лень плюс колхозы. Латвия - маленькая страна со своим хуторским укладом жизни не хотела коллективизации, и это породило негативное отношение к русским. Боюсь утверждать, но думаю, что они тяготели больше к немцам. Курляндия - это край немецких баронов. Сохранились баронские поместья и замки, и это в ту пору чувствовалось во многом. Тем не менее, борьба за нацию породила множество течений национального толка. Еще при президенте Ульманисе были организованы военизированные формирования, так называемые «айзархи» из богатых хуторян лесников.
В период немецкой оккупации были созданы из мобилизованных латышей легионы. В основном они несли охранную службу, однако принимали участие и в борьбе с партизанами. В связи с наступлением Красной Армии легионеры начали понимать, что их участь предрешена, многие дезертировали и скрылись в лесах Курляндии. Весьма показательна в этом судьба одного из батальонов легионеров. Этот батальон, подчиненный ставленнику оккупационных войск генералу Курелису, оказался непослушным, но был разоружен немцами. Часть солдат попала в лагеря, часть в штрафные батальоны. Был ликвидирован штаб Курелиса. В среде легионеров возникла необходимость борьбы против немцев.
Латышская часть, пришедшая к нам на хутор, была остатком латышского легиона. Да, события развивались достаточно быстро. Пришел Ваня с соседнего хутора и рассказал, что латыши-легионеры уже были в бою с немцами, и что, мол, завтра снимаются с места, так как по их разведданным, километрах в пятнадцати-двадцати прибыла немецкая часть с минометами и орудиями. Он был в полной растерянности, так как не знал, на что решиться. Уходить с ними или оставаться? Да такое же состояние и мне передалось. Немного поговорив, пришли к выводу, что с латышами, да не зная языка, нам будет нелегко, и решили подождать.
Легионеры снялись рано утром и ушли в сторону болот. А еще через некоторое время появился немецкий самолет-разведчик, и километрах в шести-восьми послышались стрельба и разрывы бомб. Самолет сделал несколько кругов, прилетел вновь, снова разрывы стрельба.
Что следует предпринять? Кто подскажет, что надо делать? Еще одна ночь прошла в тревоге.
Наступило утро, расцвело. Некоторое время спустя на поле показалась цепь солдат. Часть из них шла по направлению к нашему дому. Мы встревожились и притихли. Дверь открылась, вошел солдат с автоматом, за ним еще несколько и лейтенант. Они поинтересовались, кто мы такие? Кто-то ответил, что мы эвакуированные из-под Ленинграда. Документы не проверяли, целый день они провели в какой-то непонятной суете. Мы же из дома никуда не выходили. Настроение было гнетущее.
Время приблизилось к вечеру, когда в нашу комнату вошли два солдата и приказали мне собираться, так как я должен быть препровожден в штаб части. Мама решительно собралась идти со мной. С нами также по каким-то своим делам пошла тетя Настя Долинкова. Солдаты сели в повозку, приказав нам идти следом. В голову лезли разные мысли... Бежать? Но что тогда будет с мамой? Решил не искушать судьбы преждевременно. Через некоторое время мы пришли в какое-то селение, было уже совсем темно. Тетя Настя куда-то ушла, а нас с мамой втиснули в какую-то комнату и велели ждать. Через некоторое время за нами пришел немецкий офицер, переводчик и велел мне следовать за ним. Мама также пошла со мной. В комнате, куда нас привели, сидел за столом оберст, полковник, и что-то писал.
Начался допрос, кто я такой, откуда, как оказался в этой местности? В комнате было жарко, с меня пот лил градом. Тут и страх, и до этого болезнь усиливали потовыделение. Переводчик заметил оберсту, что парень, мол, совсем больной. Тем не менее оберст настаивал на том, что я по годам являюсь советским солдатом и, естественно, попал к ним в плен, сбежал в зону партизан и, очевидно, сам являюсь партизаном. Я, к счастью, имел справку, что находился в лазарете по случаю заболевания плевритом и был выписан оттуда с направлением на трудовую повинность и, мол, не найдя, где управление трудовой повинности, пришел к матери. Это оказалось камнем преткновения, и допрос направленно сводился к тому, что я, все равно являюсь партизаном. Мол, иначе и быть не может. Тут вмешалась мама и показала письмо моей сестры из Германии, куда она была увезена из Павловска. Это каким-то образом повлияло на оберста. Он поинтересовался, как туда попала сестра. Мама рассказала. Мама начала умолять оберста о сохранении мне жизни. Тем более, мол, полковник и сам убедился, что сын не мог быть солдатом Красной Армии, так как оказался на оккупированной территории, когда не было еще и пятнадцати лет.
Нас с мамой отвели в какое-то помещение, оставили вдвоем, а через некоторое время, вошла знакомая переводчица и сказала, чтобы мы как можно скорей ушли отсюда, чтобы не искушать судьбу, добавив при этом, что группу мужчин, взятых с хуторов и в лесу, ждет расстрел. Сомнения у меня враз исчезли. Мама, само собой, не стала возражать, и мы почти сразу же исчезли в темноте, решив идти в волостной центр Злекас. У нас там были знакомые, которые могли приютить нас на первое время. Наши знакомые жили в доме священника в чердачном помещении. И были очень удивлены и встревожены, услышав наш ночной стук и затем рассказ о том, что произошло. Но надо отдать им должное, так как они без излишних слов и страха предоставили нам убежище. Это была семья Палонен: мать, дочь Люба, и сын Николай из Пязелева.
Утром они нас накормили, но стала проблема пропитания и моей легализации. Маме пришлось обратиться к своей знакомой, которая работала в волостной управе по делам беженцев, и та каким-то образом устроила мне вид на жительство с отметкой в метрике. Через неделю мама побывала на злополучном хуторе, и хозяин хутора привез нам наши шмотки, и что самое главное, швейную машинку, благодаря которой мама брала заказы на шитье, и тем кормились. В волостном центре партизанского движения не было, здесь стояла немецкая военная часть, техника, и было сравнительно тихо, за исключением доходящих слухов о карательных мерах и расстрелянных и сожженных за связь с партизанами.
Спокойная жизнь нам только снилась. Как-то добывали еду, жили слухами, надеясь, что война должна скоро кончиться. Молодость продолжала жить по своим законам. Сложился новый круг знакомств. Недалеко от нашего дома жили беженцы из Павловска Клава и Лида Каминские с матерью. Младшая, Клава очень симпатичная была вынуждена выйти замуж за старосту деревни Поповка, лет на двадцать пять старше ее. Причина тому - голодное время, приставание немцев. Но когда ее муж, по национальности финн, решил уехать в Финляндию, она решила с ним расстаться. Ее сестра Лида оказалась в Германии и там на почве несчастной любви пыталась покончить с собой отравлением, но ее спасли ценой удаления значительной части пищевода. Лида была вынуждена принимать пищу через воронку непосредственно в желудок через специальное отверстие. Однако наши общие трудности, каким-то образом сглаживались благодаря юности, надеждам и т. п. Мы играли в карты, еще в какие-то игры. Приходил на огонек их павловский знакомый Борис, инвалид от рождения, который ревновал меня к Клаве, хотя я и не испытывал к ней никакого другого чувства, кроме хорошей дружбы.
Однажды уже поздно вечером, когда надо было возвращаться домой, вошла встревоженная хозяйка с сообщением, что к дому идет группа немцев. Я выскочил скрытно, через боковой выход, и кустами побежал в сторону реки. Внезапно меня кто-то обогнал и, не оглядываясь на меня, рванул с ходу в речку и в мгновение ока оказался на том берегу. Это меня определенным образом подстегнуло, и я тоже переплыл на тот берег. Человек, опередивший меня, оказался моим хорошим знакомым, Петром Ивановичем, который шел по каким-то делам к матери Каминских, но, увидев немцев, ударился в бега. Мы были оба напуганы, но оказалось, что Петр Иванович и плавать-то не умел!
Мы укрылись в кустах, выжали белье и вдоль берега пошли в сторону моста, а утром решили возвратиться домой. Так и сделали. Мама была в отчаянии, не зная, что со мной, чуть свет пошла к Каминским, где узнала о моем исчезновении и о том, что на хутор наведывались три немца. Там, как могли, успокоили ее, сказав, что я успел вовремя выскочить и скрыться в темноте.
Надо было как-то себя обезопасить, поэтому я решил устроиться работать к немцам, пилить дрова на кухню. Это ограждало меня от опасности, так как я был на виду у многих людей и вне подозрений. Тем не менее мамина знакомая, работавшая в волостном управлении, иногда предупреждала нас о намечавшихся проверках, и мы старались в те моменты быть осторожными. Таким образом, однажды мне пришлось однажды задержаться в кирхе, вращать привод органа во время служения до позднего времени так как по домам шла проверка. Должен сказать, что проблема пищи была нами решена. И по секрету скажу, что как-то раз пришлось совершить грех. На одном из хуторов немного пообчистил парочку ульев. Так и мед попробовали.
Наступила весна 1945 года. Вновь возникли какие-то волнения в волости. Появились опять какие-то немецкие части. Участились проверки. Стало неспокойно. После некоторых раздумий решили с небольшой группой ребят и девушек устроиться на строительство аэродрома в местечке Пильтене. Строительством занималась организация ТОДТ. В основном это были бельгийцы. Кто-то из наших знал, что я умею чинить обувь, и сказал об этом бельгийцам. А те, недолго думая, организовали из части пленных поляков и нас сапожную мастерскую. Так я стал сапожником. Ребята приходили ко мне с разными починками. Я, естественно, никому не отказывал. Жили все в большом бараке и парни, и девчата. Устраивались танцы, пелись наши песни. Был апрель, верней конец апреля 1945 года. Чувствовалась подавленность, отрешенность немцев. Мы были достаточно свободны. Жили ожиданием больших событий. Так оно и случилось. Мы узнали, что наши войска вот-вот должны взять Берлин. И, наконец, свершилось самое главное для нас! Курляндская группировка капитулировала. Мы свободны! Мы совершенно свободны!
Немцы к нам полностью безразличны. Некоторые уходят в леса, а другие бросают оружие в болото. Мы быстренько собираемся и идем в волостной центр Злекас к родным. Повсюду брошенная техника, автомашины, повозки. Кое-где раздаются одиночные выстрелы, но чувствуется, что Большая Беда кончилась.
На подходе к волости видим, что в бывшем барском имении, где размещался немецкий госпиталь, уже хозяйничают бойкие люди. Мы также решили воспользоваться брошенным добром и понабрали всякой всячины, шнапса, белья, сухого молока и всего того, то можно унести. Мама была вся в ожидании моего возвращения, и была очень обрадована, увидев меня целым и невредимым, да еще с добычей.
Да, война закончилась!



11 или 12 мая к нашему дому подъехал мотоциклист. Это был офицер Красной Армии, который спросил, как проехать к волостному правлению. А через некоторое время объявили, что все мужчины должны явиться для регистрации в волостное правление. Таким образом, началась очередная проверка. Мы вновь оказались с Сашей Рего вместе. Нас загнали в какой-то сарай, а наутро построили в колонну и повели куда-то. В общем, было что-то общее с немецкими методами проверки, так как водили нас около недели в поисках чего-то. По дороге несколько латышей пытались скрыться в лесу. За ними побежали конвоиры, одного поймали, стали бить прикладом автомата. Вдруг раздалась очередь и пробила конвоира. Его погрузили на повозку, куда-то повезли, а нас под строгим конвоем повели дальше. А через некоторое время колонна вернулась в Злекас. Нас посадили в какие-то помещения, закрыли, приставили часовых. Дело было к вечеру, но родственники узнали, что нас вернули в волость, и пришли к нам. Пришла и мама. Наутро начался допрос военным следователем. Мы рассказали, как оказались в Латвии, тут вскоре подошла мама. Набросилась на следователя с упреками: дескать, какого дьявола мальчишек домой не отпускают. Мол, тоже мне нашел преступников! Тот на нее слегка прикрикнул, однако быстро окончил допрос и выдал нам с Сашкой справки о произведенной проверке.
Итак, мы свободны, молоды и полны надежд. Война позади, а будущее в розовом тумане. Саша отправился к своему хозяину на хутор, а мы с мамой пошли тоже в свое пристанище. В волости уже повсюду были расквартированы воинские части и учреждения.
А через некоторое время военная администрация сообщила, что вскорости будет производиться репатриация, то есть возвращение беженцев на родину.
И это действительно скоро началось. Всех беженцев хозяева хуторов привезли на станцию Угали и разместили со своим скарбом по сараям в ожидании погрузки на поезда.
Меня же ожидала другая жизнь. Всех мужчин призывного возраста обязали явиться в наскоро сформированные призывные пункты. Народ был разных возрастов, разных устремлений, в том числе и вышедшие из лесов партизаны. Особых проверок не делалось, но тем не менее медики каждому из нас воткнули шприц в задницу, внесли запись - «годен к строевой» и через некоторое время походной колонной направили нас в район Митавы, где и разместили в лесном массиве в палатках. Через какое-то время все были разбиты по ротам и стали готовиться к принятию присяги. Так мы стали солдатами 204-го запасного стрелкового полка. Не помню уж почему, но нас с Сашей Рего разлучили, и он оказался в другой роте. А вскоре всех нас поротно вызвали на плац, построили, и начался процесс принятия присяги. Таким образом я стал солдатом Красной Армии и зачислен в качестве стрелка 2-й или 3-й роты, уже не помню. После принятия присяги нас вновь построили и спросили: «Кто грамотный? Три шага вперед». Таким образом я, как грамотный, был введен в штат писарей штаба 204-го полка.
Около трех недель мы оформляли и уточняли списки полка, различные ведомости, приказы и т. п. На пальцах образовались мозоли, руки стали как крюки от писанины, и, пользуясь тем, что на заднице у меня обострилась экзема, я попросил отправить меня с маршевой ротой в Ленинградский военный округ.
Итак, начался обратный поход в Россию. Шли походной колонной через Латвию. Растянулись на многие километры. Во время привалов выдавались крупа, хлеб и соль. Мы поделились на пары, так как в одном котелке варили кашу, а во втором кипятили чай. Вместо хлеба выдавали сухари. Но какие они были вкусные. Перловка варилась очень долго, поэтому кашу приходилось есть недоваренной, так как давалась команда «Подъем», и колонны продолжали идти до самого вечера. Топать, воровать у населения еду, мед и т. п.
На ночь размещались, где попало, было еще не холодно. Мой напарник был постарше меня. Звали его Николаем Орешкиным. В его поведении сквозила какая-то настороженность, но на откровенный разговор не решался, и это как-то не располагало меня к дружбе. Поэтому, я очень жалел о том, что со мной не было Саши Рего. И уже потом, когда мы были расквартированы по частям, и я встретил его, он в каком-то порыве признался, что служил в каком-то латышском отряде. Уточнять в каком, я не стал, и на этом наши пути разошлись. Наконец наши колонны подошли к Пскову, и была дана команда располагаться в какой-то деревне не доходя до города четырех-пяти километров на реке Великой. Приказано привести себя в порядок, помыться в реке. В этой деревне батальоны находились несколько дней, так как выяснилось, что несколько человек из «бывших» ночью ушли в Псков и там устроили настоящий погром. В дело вмешалась комендатура Пскова, и зачинщики были арестованы. Поэтому, во избежание дальнейших погромов и драк, нас в Псков не пустили и обходным путем колонну погнали на станцию за Псковом, где стоял уже состав с теплушками. Грузились под стволами автоматчиков комендантской роты очень спешно. Теплушки были забиты до отказа, и часть людей забралась на крыши вагонов. Вот с такими приключениями состав срочно тронулся, не досчитавшись многих дезертиров.
Кого же мне пришлось увидеть и узнать в составе нашей колонны и эшелона?
Тут были бывшие уголовники, выпущенные и отправленные на фронт, бывшие офицеры из штрафников, партизаны и люди из госпиталей. Приходилось наблюдать разные сцены, вплоть до поножовщины. Однажды один бывший офицер был обвинен в воровстве денег у сослуживца, и он, в порыве своей реабилитации, вернее, в доказательство своей невиновности, бритвой разрезал свою грудь крест на крест. А потом его друзья били до смерти того, кто его обвинил.
Наконец состав наш приблизился к Ленинграду и сделал остановку в Павловске. Некоторые решили дезертировать, что и сделали незамедлительно. Мне же повезло, так как я на станции встретил знакомую женщину, от которой узнал, что мама уже в Павловске, уже где-то живет у знакомых, так как наш дом сгорел.
К вечеру наш состав по объездной окружной дороге прибыл на Финляндский вокзал, и опять же под охраной автоматчиков оказались мы на пересыльном пункте, на проспекте имени Карла Маркса и начался этап распределения по частям Ленинградского военного округа. Через некоторое время прибыли покупатели из воинских частей, и нас распределили по разным частям 22-го укрепрайона на Карельском перешейке. Так я попал в воинскую часть 18522, которая располагалась в гарнизоне Черная Речка, где и началась моя служба в рядах Советской Армии.
Tags: Аскольд Нефедов, Великая Отечественная война, Музей истории города Павловска, оккупация
Subscribe

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments