Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Category:

Аскольд Нефедов об оккупации Павловска. Часть 4

Начало
Продолжение 1
Продолжение 2



Несомненно, основная часть состава дивизии состояла из добровольцев. Судя по внешнему виду - облику, поведению, одежде - это в основном были крестьяне. Можно, конечно, ошибиться, но что люди-то были малограмотные - бросалось в глаза. С приходом испанцев, которые заняли оборону в районе Пушкина и расположились в этом районе, давление на гражданское население со стороны немцев значительно убавилось, хоть и функционировали их комендатуры. Легче стало добывать продовольствие за счет каких-то товарообменов. Тем не менее испанские офицеры держали себя высокомерно, это были идейные фалангисты, от которых доставалось и солдатам. Поэтому население с офицерами не общалось, да в этом не было и необходимости.
Очевидно, что особой близости между немцами и испанцами не было. Так, например, испанцы называли немцев «квадрата кабеса» - квадратная голова. Мы стали чувствовать себя более свободными, по крайней мере в части перемещения в зоне местожительства. Солдаты обращались за разными услугами к населению и оплачивали это продуктами. Снабжение их продовольствием было прекрасным. На помойках лежали гнилые или подмороженные лимоны - для нас это был эликсир жизни. В рацион питания испанцев входили различные продукты: белый хлеб в виде булочек, похожих на наши городские (по-испански хлеб - пап, мясо - карне, картошка - потата), запомнился суп из какого-то очень крупного гороха.
Я по-прежнему работал на карьере. Грузили на подводы щебенку, и так изо дня в день. Однажды увидел белобрысого солдата и был крайне удивлен его внешнему облику. Как говорится, «рязанская рожа» выдавала себя. Да, это в самом деле оказался русский парнишка из-под Красного Бора. Мне долгое время не удавалось разговорить его, но тем не менее он рассказал, что таких, как он, у испанцев несколько человек. Интересно, как сложилась судьба этих ребят, думаю, что не позавидуешь им. Разные причины приводили людей во вражеский лагерь. Но тут, я думаю, мальчишка попал, не думая о последствиях. Прежде всего, ему виделся кусок хлеба, котелок супа. Расплата за это была потом. А сейчас он возил щебенку, получал солдатский паек и был рад, что голод его миновал.
Шло лето 1943 года. Война по-прежнему продолжалась, но в настроении людей стала появляться надежда. Это было очень хрупкое чувство, но оно было.
За кладбищем стояли немецкие батареи, которые вели обстрел наших войск, и однажды я решил понаблюдать за контрбатарейной стрельбой. Залез на крышу и смотрел, как наши снаряды довольно точно ложились в расположение батарей. Не заметил, как испанский сержант подошел к дому и начал шатать лестницу, чтобы сбросить меня. Я, само собой разумеется, слез, он взял меня за ворот рубашки и стал обвинять, что я корректирую огонь. Мама вышла из дома на шум и стала ссылаться на абсурдность обвинения. Тогда он отстал.



Вторая стычка у меня произошла с толстым испанским капитаном, который пришел отбирать у нас тележку для перевозки. Ему она понадобилась для поездок на лошадях по деревням на лошади. Я выхватил топор и решил перерубить спицы колес. Тогда он навел на меня пистолет, и я под воздействием этого перестал лезть на рожон. Так мы остались без средств передвижения.
Наша артиллерия, видимо, имела хорошую разведку, так как огонь ее был очень эффективен. На Новолисинской железнодорожной ветке по немецкому графику появлялись дальнобойные орудия, обстреливавшие Ленинград. С настоящим выстрелом одновременно в другом месте производился фальшивый. Но наши снаряды ложились на настоящие позиции, и немцы вынуждены были убираться. Немецкие орудия стояли на платформах. Было видно, как ствол устанавливался под определенным углом и производился выстрел. Иногда был виден даже снаряд.
Эффективность нашей разведки подтвердилась и тем, что однажды во время какого-то испанского праздника был произведен массированный артобстрел штаба Голубой дивизии в Покровке. Снаряды с шипом, вернее с каким-то шорохом летели над Пязелевом и рвались точно в зоне дворца. Было несколько прямых попаданий.



Впрочем, силу наших боевых средств пришлось испытать и мне. Я находился в комнате и чинил сапоги, когда услышал звук летящего самолета. На какое-то время я выглянул в окно и отпрянул, так как увидел летящий предмет. Бомба была брошена с бреющего полета и неслась будто прямо на меня. Раздался взрыв, хорошо тряхнуло. Когда же я выскочил на улицу, то увидел, что на доме нет половины крыши, и сена как не бывало. Взрыва второй бомбы я не слышал, но, очевидно, я и мой крестник Рафик Миназян родились в сорочке. Дело в том, что эта бомба влетела под нижний венец дома, пробив грунт, и взорвалась в подвале, так что пол весь встал на дыбы. Самое потрясающее было то, что место, где стояла кроватка с ребенком, оказалось нетронутым, Рафка был жив, и даже печка круглая не упала. Родители были вне себя от счастья, от такого везения.
Прибежала возбужденная мама, так как ей сообщили, что бомба попала в наш дом и, наверное, Ивана убило (то есть меня). При виде меня живым и невредимым не было предела слезам от избытка переживаний. Должен сказать, что у меня была счастливая судьба. Уж что меня охраняло, одному Богу известно.
Тем временем на меня, как на мужчину, обратили внимание испанские солдаты после одного происшествия. Дело в том, что через Пязелево ежедневно возвращалась в Павловск из Красной Славянки девушка лет двадцати трех - двадцати пяти. Видимо, она была переводчицей, так как однажды шла в сопровождении немецких военных и изъяснялась с ними довольно свободно. Однажды она проходила по улице около нашего дома, и я увидел, как к ней пристали два испанца, уж до чего дело дошло бы, трудно сказать, так как я выскочил из дома и влез в драку. Они были не вооружены, слава богу, дело ограничилось рукопашной. Девушка успела скрыться. Ну, а меня скрутили, потащили. Один из солдат побежал за винтовкой даже. Но его свои же солдаты успокоили. Посмеялись над ними и надо мной, так как меня-то в деревне знали. И, дав плитку шоколада, отослали домой. А ля каса. Таким образом в глазах испанцев я вырос. На меня стали смотреть с уважением.
Лето приближалось к концу. Однажды рассыльный из городской управы принес мне повестку на какой-то сбор. Мама узнала через знакомых, что собирают партию парней на отправку в Германию. Мы и раньше предчувствовали такой подход оккупационных властей к локализации молодежи вблизи прифронтовой полосы, но были в какой то надежде, что все само собой кончится. В этот момент мы с мамой решили, что никуда ходить не следует. Будь что будет.
Я по-прежнему работал в карьере на разработке щебня, вечерами сушил траву для нашей козы и старался меньше попадаться на глаза.
Однако земля слухом полнится. Вот и до меня дошел слух, что первая партия парней куда-то отправлена вглубь и что, мол, в ближайшие дни будут забраны и уклонившиеся от отправки в Германию. Это произошло молниеносно.
Ранним утром к нам в дом пришли двое - полицай и немец - и приказали срочно собираться с вещами и едой. Попытки выяснить, что, куда и как вызывали раздражение у посыльных. Мама наскоро собрала, что нужно, и меня под конвоем повели к дому старосты, где уже толпились два десятка парней. Нам приказали залезть в крытые машины. Я распрощался с мамой, провожавшей меня со слезами на глазах. Нас погрузили, и машины тронулись.
В селе Покровском к нам еще добавилась партия парней из Антропшина, Покровки и Пушкина. Вся колонна машин ехала в неизвестном направлении. Что творилось в душе мамы при виде того, как сына увозят в неизвестность враги-пришельцы? Или мы уже смирились с неизбежностью чего-то страшного? Думаю, что нет. Какая-то надежда, что ты выживешь, что тебя не прикончат ни за что, ни про что, всегда была. Видимо, и мама жила такой надеждой. Никто из провожавших матерей не рыдал - очевидно, чувства уже притупились. Даже у матерей!
Еще было светло, когда машины остановились в каком-то селении, и нам приказано было вылезать. Мы вылезли и увидели, что находимся на территории, окруженной колючей проволокой. Позже мы узнали, что нас привезли в поселок Тайцы, в бывший лагерь военнопленных. Конвоиры приказали нам занимать места в бараках. В бараке, куда нас загнали, находились дощатые двухъярусные нары. Последовала команда спать, мы перекусили тем, что положили в наши мешочки наши родные, и завалились на нары. Страха почему-то не было, ночь прошла быстро.
Утром раздалась команда «Ауфштейн» - «Подъем!», построили нас на плацу перед бараком в одну шеренгу и объявили следующее: в связи с тем, что большинство из нас всячески уклонялось от отправки в Германию, увиливало от работ и представляло потенциальную опасность для германской армии, будучи вовлеченными в партизанское движение в прифронтовой полосе, германское командованье решило изолировать молодых людей и привлечь их к трудовой повинности с содержанием в лагерях.



Каждому из нас присвоили порядковый номер. Таким образом, я стал номером фир унд зексцихь - 64. Объявили, что все попытки убежать из лагеря будут караться по законам военного времени. Объявили также, что нас будут использовать на лесоповале, на земляных и дорожных работах. После этого приказали вытряхнуть из вещмешков личные вещи. От меня сразу же отобрали запасную пару ботинок и отдали ее парню из Павловска. Я его знал до войны. Был он запивоха и картежник. Сопротивление мое было бесполезно, и сапог я, конечно, лишился.
На завтрак кружка мятного чая с сахарином и кусок хлеба, затем построение и отправка на работы в разные места. Сейчас уже не восстановить в памяти, с чего началась работа. Знаю только, что самым памятным на всю жизнь осталась совковая лопата, которой столько переброшено земли и щебня, что руки немели от рукоятки и мозоли кровоточили до тех пор, пока руки не покрылись защитным панцирем из твердых мозолей.
В полдень - обеденный перерыв, черпак баланды и вновь «арбайт» до 5 часов. Затем чистка инструмента, построение и возвращение в лагерь. Ужин с куском хлеба и эрзац-кофе. Голодом, конечно, не морили, но все мысли были направлены на поиск дополнительной еды.
В Тайцах пробыли недолго. Вновь пришли автомашины, и нас отправили в Красное Село.



Это была восточная окраина города. В ясные дни Ленинград, его высокие шпили храмов было достаточно хорошо видно. По дымкам разрывов обозначалась линия фронта. Нас разместили в помещении деревянного здания школы. Рядом находилась немецкая танковая часть. Танки размещались в укрытиях, а сами танкисты жили в бункерах с тройным накатом.
Школа возвышалась над местностью и была хорошим ориентиром для нашей артиллерии. За время нашего пребывания было несколько попаданий снарядов в зону танковой части. Однако в школу ни одного снаряда не попало.
Каждый день в восемь часов утра нас гнали на работу на склон горы, полого спускавшейся в сторону Ленинграда. Дорога, по которой нас гоняли, была закамуфлирована маскировочными сетками, и это в определенной мере предохраняло нас от артиллерийских обстрелов.



Мы всегда были рады пасмурной погоде, так как это давало шанс уцелеть. Но в ясную и солнечную погоду артиллерия работала вовсю. На склонах горы мы долбили мерзлую землю, рыли ходы сообщения, таскали накаты. В полдень привозили в термосах обед - баланду. Небольшой перерыв, и вновь долбежка земли, бревна и так далее до 17.00.
Труд был очень изнурительный. Конвой требовал темпа в работе. А сил в наших подростковых телах оставалось все меньше и меньше. Кожа у многих из нас покрылась фурункулами, у меня на заднице образовалась экзема. Такого мучения мне только еще не хватало. Ходил я с большим трудом, так как очаг экземы находился в таком неудобном месте. Он никогда не заживал, сочился, чесался. Никто нас не лечил, конечно. Мазали черт знает чем, в основном, солидолом, так как другого-то и не было ничего. Начали вши одолевать. По утрам в воскресные дни нас выстраивали на вшивую проверку. Вдоль строя шел начальник лагеря унтер-офицер Шрамм с кем-либо одним из нас и приказывал выворачивать швы нижнего белья. При нахождении вшей гонял вдоль строя и командой «Хинлиген-ауфштейн!» - «Ложись-вставай!», - вернее «Лечь-встать!», - доводил до изнеможения. Вши, правда, от этого не исчезали. Кожа наша была настолько расчесана, что мы были похожи на зебр. В один из дней перед началом работ я пожаловался, что работать не могу, так как экзема разрослась в габариты чайного блюдца и каждый шаг отдавался болью.
Мне было приказано выйти из строя, снять штаны и показать всю эту панораму. Накричав на меня и обозвав свиньей, Шрам приказал мне отправиться в карцер. Я, естественно, возмутился и начал доказывать, что он не прав, так как я не вижу за собой никакой вины, никто не лечит - фельдшера, мол, нет. Тем не менее в карцер я был отправлен, однако через пару часов дежурный охранник вызвал меня из карцера и повел меня в санчасть танкистов. Там мне чем-то смазали болячки и велели конвоиру пару дней меня на работу не гонять и дали баночку мази.
Наступил декабрь 1943 года. Во время одного артналета, когда мы были на работе, школа была подожжена. Все наше скудное барахлишко сгорело. Нас направили на восточную окраину Красного Села, где находилась брошенная деревня, финская, верней, чухонская. Расселили по домам. В поисках пищи мы начали шарить по подвалам.



Ночь прошла возбужденно, так как в подвалах нашлась часть ржи, овса, и все варили варево в ожидании пиршества и сытости. Утром на работу не погнали, заставили оборудовать лежанки, то есть нары и добыть соломы. Все это мы сделали, а на следующий день нас опять погнали на работы. Опять мерзлая земля, бревна. На руках кровавые мозоли, одежонка не грела ни черта.
В какое-то воскресенье решили истопить баню, благо дров много, вода родничковая рядом. Мы парились и мылись в нескольких банях. Немцы с удивлением смотрели на отощавших парней, которые выскакивали из парной и барахтались в снегу или же ныряли в ледяной источник. Они стояли и качали головами, восхищаясь увиденным зрелищем. Да уж эти загадочные русские! Откуда это у них выносливость, мол? Ведь мальчишки совсем! А нас распирало от избытка чувств! Баня действительно может делать чудеса даже в самых экстремальных условиях. А на следующий день немцы решили также помыться и оставили нескольких ребят топить бани. Но куда им до нас, терлись носовыми платками. А мы соломой или шероховатым плоским камнем.
Наступил Новый 1944 год. Погода стояла пасмурная, сырая. Мы по-прежнему долбили землю на склоне горы.
Но однажды небо прояснилось. Солнце освещало весь склон. Мы были на фоне снега отчетливо видны с наблюдательных пунктов нашей артиллерии, и тут началось такое... Наши ведь не знали, кто там копает, немцы или русские парни. Они в стереотрубу видели двигающиеся фигуры.
Огонь был ужасен. Шрапнель рвалась над нами в десяти-двадцати метрах. Это был огонь на поражение массы людей. Мы лежали на дне траншей... Впервые я промолвил, вернее, повторял бесконечно: «Господи, спаси и сохрани!» Судьба была к нам великодушна - ни одного пострадавшего, ни одного раненого. Мы были счастливы, что остались живыми и невредимыми. Молодость брала свое, мы смеялись вновь, хоть только что были на волосок от смерти.
14 января мы, как обычно, были подняты в положенное время, позавтракали и готовились идти на работу. Но что-то немцы в этот раз не торопили нас, а мы слышали какой-то нарастающий рокот, непрекращающееся клокотание, которое доносилось откуда-то слева. Мы вышли на край горы и увидели в утренней темноте всполохи огня, трассы ракет и мерцающее свечение. Кто мог знать, что мы стали свидетелями наступления наших войск со стороны ораниенбаумского плацдарма.



Немцы встревожено переглядывались, переговаривались, не обращая на нас никакого внимания. Это было необычно. Около девяти часов из-за туч вылетел наш ястребок, на бреющем полете пролетел где-то рядом от нас. Обстрелял из пулемета кого-то и взмыл вверх. Однако внезапно задымил и вонзился в подножие нашей горы. Мы рванулись туда, но за нашей спиной раздалось «Цурюк»! («Назад!»), и немцы начали загонять нас в дома. Мы поняли, что происходит что-то значительное, но истины не знали. На работу не гнали, сидели в домах и изнывали в догадках. В полдень последовала команда обедать.

Продолжение
Tags: Аскольд Нефедов, Великая Отечественная война, Музей истории города Павловска, Павловск, оккупация
Subscribe

promo dharma_ser april 20, 2019 10:54 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Краткая видеоверсия выступления автора в Институте Петербурга на XXV открытых слушаниях В 2011 году Государственный музей-заповедник «Павловск», как и ряд других музеев издающий полный каталог своих коллекций, опубликовал выпуск, посвященный архитектурной графике конца XVIII -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments