Сергей Выжевский (dharma_ser) wrote,
Сергей Выжевский
dharma_ser

Categories:

Аскольд Нефедов об оккупации Павловска. Часть 3

Начало
Продолжение

По дороге к нам в темноте из придорожных кустов вышла группа гражданских людей. Оказывается, по приказу администрации из концлагеря были выпущены гражданские лица возрастом до четырнадцати и свыше шестидесяти лет. Они шли и в Пушкин, и в Павловск, и в Софию.

Машин по дороге не было. Шли довольно ходко, миновали несколько деревень. В некоторых домах светились огни, лаяли собаки, но никто не выходил. Появилась усталость, и кто-то предложил заночевать в одной из деревень. Все согласились, и мы свернули в какой-то проулок. Увидев на дальнем конце баню, решили переночевать в ней. Появилось предложение сварить капусты в банном котле. Нашлась на огороде и картошка с луком, у кого-то имелись спички. Сварили без соли щи и уснули как убитые, радуясь свободе и не думая о будущем. Какая наивность! Но кто в такой ситуации может анализировать будущее, кто из нас «предвидящий»? Даже старики об этом не думали, а мы, дети, тем более.
Утром всех разбудил один из стариков и сказал, что двое уже ушли раньше. На дворе было еще темно, но чувствовалось начало рассвета. Мы быстро поели вареной овощной смеси и тронулись в путь. Оглянувшись, я увидел, что хозяин дома смотрит из окна. Видимо, радуясь, что непрошеные гости ушли со двора. Нас осталось пятеро. Мы шли по дороге, не думая об опасности при встрече с немцами. Уже начали проезжать машины. Прошли еще несколько деревень. Крестьяне смотрели нам вслед, выходили на обочину шоссе. Шли целый день. Где-то перекусили вареной картошкой. К концу светлого времени увидели впереди себя на расстоянии километра шлагбаум, около которого толпился народ. Тут наш оптимизм рассеялся, хотя некоторые из нас имели твердое намерение идти прямо. Вот тут, видимо, я впервые в жизни принял самостоятельное решение не лезть на пролом. Я шагнул вправо, Ленька за мной и, пройдя большой крюк, мы присели в кустах. А группу у шлагбаума уже куда-то вели.
Свернув в поле, мы с большой осторожностью продолжали идти по направлению к Гатчине и как-то внезапно оказались на ее окраине, и, что самое ужасное, столкнулись нос к носу с немецким часовым, охранявшим какой-то объект. К счастью для нас, он лишь посмотрел на нас, да вдобавок какая-то местная жительница в этот момент окликнула нас. Попросила достать из поленницы охапку дров. Затем позвала в дом и угостила какими-то лепешками. То ли она увидела на наших лицах голодное выражение, то ли юность наша, напуганная встречей с часовым, вызвала в ней материнское участие, но мы были ей очень благодарны, и расставаться не хотелось. Мы тепло попрощались с нашей сострадательницей и пошли дальше. Благополучно прошли деревню Романовку, где уже были указательные надписи по-немецки и стрелка, указывающая направление на Павловск.
Чего опасались, то и произошло при выходе из Антропшина. Было уже около пяти-шести вечера, когда нас остановил какой то немец и знаками дал понять, чтобы мы шли по направлению к работающим в поле людям, перекапывающим картошку и грузившим ее на повозки. Кому пожалуешься, что ты голоден, что тебе надо идти домой! Мы оказались совершенно бесправными людьми, с которыми можно делать что угодно, творить любой произвол, а при попытке неповиновения убить. Тем не менее при полной темноте мы были отпущены. Отпущены не то слово - выгнаны со двора одного из домов, куда сгружали выкопанную картошку.
Впереди темнота и отдаленный грохот артиллерии где-то правее Павловска. Решили идти. Будь что будет. Миновали благополучно деревню Пязелево, хоть окна домов светились и раздавались гортанные голоса. В районе железнодорожного моста свернули в сторону и пошли по местам наших детских игр, через заросли бузины и около одиннадцати часов пришли в свой двор, боясь войти в дом.
По нашей улице проезжали автомашины, а мы сидели около нашего огорода и ждали появления кого-либо из знакомых. Через некоторое время в дверях дома показалась Женя Баландина. Она была поражена, так как нас считали погибшими. Узнав, что в доме немцев нет, мы вошли.
Материнскому счастью не было предела, хоть мама и не была щедрой на ласку. Нагрев воды, меня, как маленького, посадили в корыто и вымыли. Вшивое белье выбросили на холод и накормили. Я ел и не мог утолить голода. Глаза матери с беспокойством следили за пищей, исчезающей с большой скоростью. Накормить меня было невозможно. Неосторожно произнесенные слова мамы - «Ты как волчонок!» - отрезвили меня. Я был переполнен обидой, не зная, что мать и сестра также были голодны. Оказывается, пока я сидел в концлагере, все жильцы нашего дома по нескольку раз сходили на поля и, по мере везения, запаслись капустными листьями и кочерыжками. Люди чувствовали приближение страшного голода.
В Павловске немцы организовали городскую управу, назначили бургомистра, на которого возложили работу с населением. Жить на нелегальном положении возможности не было. На каждом перекрестке жандармы проверяли документы, а надо было добывать пищу. Мама зарегистрировала мое метрическое свидетельство.
Начиналась страшная зима 1941/1942 года. Голод косил людей подряд. И у нас кончились скудные запасы, силы иссякали. Из близко расположенных деревень приезжали крестьяне и выменивали у голодающего населения последнее барахло. В домах и на улицах валялись трупы. Холод, голод, смерть! У кого были связи с деревней, покидали Павловск, везя на саночках последний скарб, чтобы, поменяв его, не умереть в дороге.
Ежедневно мимо нашего дома в сторону фронта рано утром вели колонну наших пленных и к вечеру возвращали ее обратно в лагерь. Оборванные, несчастные наши солдаты представляли такое жалкое зрелище, что даже у меня, голодного также, возникало чувство подавленности и какой-то безысходности.



Из дому нас немцы выгнали перед Новым годом. Пришлось погрузить на повозку оставшийся скарб и перевезти его в район дворца. Причина - прибыло пополнение немецкой части.
Мы поселились в одной из комнат двухэтажного дома, сейчас его уже нет, и обнаружили рядом умирающих с голоду, опухших людей. В нижнем этаже жила семья сапожника. Судя по внешнему виду, голод их еще не поразил, чувствовалось, что у них сохранились съестные запасы. К великому счастью, маме удалось на толкучке поменять на швейную машинку ведра два мелкой картошки. Это было великим везением! Удалось выменять на рынке немного жмыхов. В поисках съестного я оказался у немецких коновязей и увидел на снегу овсяные зерна. Вот и еще одна надбавка к рациону.
Водопровод уже не работал, за водой приходилось ходить на Славянку около дворца. В один из таких походов встретил опухшего от голода одноклассника Володю Лопухова. Он уходил куда-то в тыл один. Какова его судьба, не знаю. После войны не встречал.
К счастью, с топливом проблем не было. Жгли все, что могло гореть. Добыча дров лежала на мне, благо ходить далеко не надо было.
Умерли верхние соседи, пара пожилых людей, и, когда их вытаскивали вниз, сапожник Яков попросил ему потом в чем-то помочь. Нужно было плести и сучить дратву. Он, оказывается, кормился тем, что подрабатывал на шитье русских сапог и был связан с близрасположенными деревнями и селами. Люди несли ему заказы, платили, чем могли. Так я стал ему помогать, за что он подкармливал меня, и маме перепадало. Я начал ремонтировать обувь, что мне пригодилось не раз впоследствии.
В Павловском дворце вовсю распоряжались немцы. В парке запасали дрова, валили вековые дубы и сосны. В Храме дружбы расположилась конюшня. В нижнем этаже дворца - гестапо.



Приближался Новый год. В мыслях одно - как выжить? Уйти в тыл? Но куда? Кому мы нужны нищие, бесправные, без средств к существованию? [Валдай взят еще не был.]
Под самый Новый год Павловск был встряхнут до основания три раза. Наша артиллерия - то ли фортов, то ли Кронштадта - с небольшими промежутками послала три снаряда большого калибра, упавшие недалеко от нашего дома и в районе дворца. Потом я видел одну из воронок недалеко от дома своей тещи. Сейчас там пруд.
Некоторые знакомые уходили. Так с мешочком ушла Валя Шкунова, затем зашла опрощаться Люся Игер. Они с матерью держали направление в Струги Красные.
А по шоссе Революции продолжали водить колонну наших военнопленных, и почти каждый день в канаве кто-то из них оставался лежать.
В поисках съестного мы с мамой часто ходили на рынок. Меняли, что могли. На хряпу, на картофельные очистки, на какую-то дуранду. Люди умирали от голода. В районе рынка у пожарной части повешен мужчина на столбе - на груди бирка - «Людоед». Иногда на рынке предлагался за баснословную цену студень. Оказалось, из человечины.
Люди пытались изыскать помощь у городской управы. Но и она была беспомощна. Тем не менее после неоднократных туда хождений маме предложили работу в тыловой немецкой части по переборке картофеля. Это было спасением на какое-то время, так как маме удавалось приносить домой часть гнилой картошки и очистков.
Я научился шить домашние туфли из красного сукна с войлочными подошвами. Маме удавалось их поменять на кое-какую еду в виде мороженой картошки и высевок, а также овес. Мама варила хоть жидкий, но овсяный кисель.
С трудом удалось уговорить одноногого старика о помощи ему. Дед в империалистическую войну был в плену в Германии, немного говорил по-немецки и целый день ножовкой пилил дрова для их кухни. И если для кухни он кое-как успевал, то на большее его не хватало. А большее - это каждый солдат считал своим долгом взять пару охапок пиленых дров. Это я понял и предложил свою помощь. Дед вынужден был согласиться. Так нам стали перепадать кости и кухонные отходы.
Да, зимой 1941/1942 года Павловск представлял ужасное зрелище. Наш дом пионеров (бывшая лютеранская церковь) стал конюшней.



Кинотеатр был превращен в солдатхауз с кабаре и варьете. Школа напротив нашего прежнего дома превращена в автогараж. Гаражные боксы на фасадной части школы немцы делали капитально, на века.



Деревянные постройки разбирались на дрова. Спиливались вековые дубы и мачтовые сосны, отправлялись в Германию. Ранней весной, только лишь оттаяла земля, стали увозить верхний слой земли с опытной станции в «Красном Пахаре».
На дорогах работали военнопленные. Дороги немцы держали в порядке.


Ремонт дороги. На углу Конюшенной, Госпитальной и Гуммолосаровской

Павловск подвергался обстрелу со стороны Пулкова и Колпина. Но не это было страшно. Мне шел шестнадцатый год. Нелегкая сила вытянула меня в длину. Или потому, что был тощим, казался длинным, взрослым. Страшны были военные жандармы с бляхами на груди, патрули и проверки, проверки. Мама зарегистрировала меня в управе, на метрике поставили печать комендатуры.

Голод и холод делали свое дело. Наш новый дом совсем опустел, остались только мы и семья Якова. Кончалась зима, наступала весна, вскрывая из-под снега трупы. Они военнопленными куда-то оттаскивались, зарывались. Немцы боялись эпидемий.
Пришла повестка сестре Зое явиться с вещами на сборный пункт для отправки в Германию. Этому предшествовали большие раздумья матери и сестры. Молодая девчонка, прифронтовая зона, наполненная немецкой солдатней, голод, унижения и полное бесправие. К решению уехать вынуждало и то обстоятельство, что отъезжающих, в общем-то и не спрашивали. Чувства людей того периода как в Павловске, да, видимо, и на всей оккупированной территории были неоднозначны. Насколько я помню, преобладали подавленность и безысходность. Мы были для немцев людьми низшего сорта, да и были ли мы людьми в их глазах?
У здания городской управы, это в начале улицы Красных Зорь, собралась толпа молодых девушек. На улице стоял регистрационный стол, за которым делали соответствующие отметки в документы. Стояли родные девчонки, подруги моей сестры - Зоя Баландина, Валя Высоцкая. Много их было. Погрузка на машины, и мы простились с сестрой. Нам повезло, так как через пять лет, пройдя все мытарства, мы встретились, а след многих девчат, затерялся вообще или приоткрылся в таких местах, что скажи - никто не поверит. Но родина-то для многих была потеряна!



О чем думало большинство людей в ту пору?
Думаю, что главная мысль - это добыча пищи! Хотя, конечно, были и кое-какие надежды, что все должно закончиться. Но как?
В один из весенних дней мы с мамой решили сходить на поле за хряпой. Некоторые знакомые уже бывали под Колпино и принесли мороженую хряпу, которая появилась на рынке за баснословную цену. Дорога к Колпину была полна тревог и опасностей, так как вела к фронту. Миновали обсерваторию, затем, во избежание встречи с патрулями, подались вправо. Пройдя немного, увидели следы разворошенного снега и поняли, что здесь, в поле, уже пусто. Пошли еще полтора-два километра, будь что будет, хоть и видели вдали в деревне немцев. Опять наткнулись на поле и стали ворошить снег. Да, нам повезло! В замерзшей земле торчали капустные кочерыжки. Это было счастье! Сравнительно быстро мы набрали небольшие мешки и тронулись обратно.
Мы так были обессилены, что решили идти напрямую по деревне. На нас обратили внимание, окликнули, но мама, показав кочерыжку, как-то реабилитировала нас. Я до сегодняшнего дня помню запах жареных лепешек из хряпы! А щи из нее, хоть и пустые, вселяли надежду к мирной жизни.
Через некоторое время сходили еще два-три раза. Я, естественно, упрощаю ситуацию. Что-то еще добывалось. Однажды всю ночь простояли во дворе рядом с теперешним кафе «Лакомка». Раньше там стоял деревянный дом. Какой-то предприимчивый человек организовал продажу тухлой конины. Где-то у немцев убило лошадь, и они не преминули воспользоваться этим и через кого-то стали продавать. Так удалось приобрести три-четыре килограмма конины. Это было верхом мечты о сытости!



Весна была в разгаре. Появилась молодая крапива. Жителей загоняли в специально отведенную зону с режимом.
Не дожидаясь этого, мы с мамой решили, что лучше отходить от Павловска в Пязелево. Так мы и сделали. На тележке за несколько ездок отвезли оставшийся скарб и поселились в одном из брошенных домов. Рядом с нами поселились мать и дочь Волковы из Пушкина. В новом месте было несколько свободнее себя зарегистрировать. Все-таки в двух километрах от прифронтовой зоны. Стали появляться еще некоторые знакомые. [Знакомые армяне, Сергей Александрович с семьей занял близко от нас домишко уехавших в Финляндию финнов.]
Это был правильный шаг, так как в окрестных селах и деревнях за труд можно было раздобыть овощей. Мама шила крестьянам одежду. Швейная машинка - основа нашей жизни. Меня же взяли на трудовую повинность по добыче гравия в каменоломне для ремонта дорог. Руководил работой молодой еще человек, лет тридцати пяти - тридцати семи, обрусевший финн или чухонец, как мы их звали тогда. Конвоя не было. Приезжали повозки, их грузили щебнем, и, пока его отвозили, мы были обязаны заготовить новую партию. Для этого надо было забраться на высокий обрыв речки Поповки и, надолбив киркой щебень, сбросить вниз. Нас было десять-двенадцать человек, и мы по очереди или долбили, или грузили. За работу давали сухой паек на неделю. Ерунда, конечно. Но это паек! И три оккупационных марки. Утром и вечером ходили все вместе во избежание эксцессов с жандармерией.
От истощенности я весь покрылся фурункулами. Причем они были на таких местах, как бока, подъемы ног, локтевые сгибы и скулы, а также на ягодицах.
Шло лето 1942 года. Вернее, кончалось. Мама даже умудрилась за какие-то деньги купить козу. Так у нас появилось молоко.
В один из осенних дней наша артиллерия произвела артналет по Пязелеву. Вблизи дома разорвались два снаряда, пробив осколками стены и разворотив сарай. Мы переехали в другой дом ближе к мосту. Связано это было с тем обстоятельством, что на новолисинской линии железной дороги курсировала и обстреливала Ленинград немецкая дальнобойная артиллерия и периодически ее нащупывала наша артиллерия и достаточно точно накрывала.





По руслу речки Поповки вверх мы с мамой делали вылазки в заросли шиповника и собирали его плоды. Это было важное пищевое добавление. Его было очень много, и мама делала даже запеканку.   
Конец 1942 года был богат событиями военного характера. Известия о той или иной операции какими-то путями доходили до нас, живущих по ту сторону фронта. Доносились вести о Невской Дубровке, о боях в районе Усть-Тосно. А однажды мы были разбужены ночным шумом входящих войск. Накануне в направлении Колпино шла канонада. Оказалось, что в Пязелево входили части испанской Голубой дивизии, потрепанной под Красным Бором, где она занимала оборону. Дивизией командовал ближайший сподвижник генерала Франко генерал Инфантес. Наутро многие дома были заняты кричащей солдатней в немецкой форме, но с нашивками на рукаве в виде перекрещивающихся стрел фалангистов. Штаб дивизии находился в селе Покровском.

Продолжение
Tags: Аскольд Нефедов, Великая Отечественная война, Музей истории города Павловска, Павловск, оккупация
Subscribe

Posts from This Journal “Музей истории города Павловска” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “Музей истории города Павловска” Tag